Я рядом

Война закончилась — началась мирная жизнь. Для Ванцзи она уподобилась маятнику. Он метался между дневными трудами и заботами — и сражениями с ночными грезами, после которых иногда и днем двигался словно во сне. Когда рождалось солнце, Ванцзи навешивал на себя хлопоты и обязанности, когда на закате небо схлопывалось до узкой полоски заката, он вытягивался на кровати, складывал руки на груди и позволял воображению заполнять тело тревожными мыслями и навязчивыми картинами. Были дни, когда забот у Ванцзи было очень много: он вместо дяди вел занятия, набирал новых учеников, следил за запасами и порядком, за переписыванием старых книг по заказу Великих и малых орденов. После таких дней Ванцзи долго лежал без сна, слушал, как где-то всхлипывала ночная птица, потом не спеша скользил в зыбкий промежуток между сном и реальностью. Видел себя и Вэй Ина на ночной охоте, в библиотеке, за приятной беседой с братом и даже на Совете Кланов… Потом привычные благопристойные картины начинали перемежаться непривычными, неподобающими, навеянными кровавой человеческой мешаниной войны. Вэй Ин представлялся связанным и почему-то обнаженным, обнаженным и ласкающим длинные волосы мертвых девушек, обнаженным и сидящим на ложе вольготно, раздвинув ноги… Под утро Ванцзи пробуждался от видений, в которых руки Вэй Ина после девичьих волос начинали ласкать и изучать его, Ванцзи, тело. Распаленный, спешил в источник, но даже тот не остужал, не смывал ночные мысли ни с тела, ни с души. Были дни, когда Ванцзи получал новости из Юньмэна: строятся, набирают учеников, очищают воды от гулей и прочей нечисти, опять строятся. Сплошные заботы. После таких дней в своем воображении Ванцзи вел долгие разговоры с дядей о первом ученике Юньмэн Цзян. «Дядя, — сдержанно говорил Ванцзи, представляя будущий спор и подбирая нужные слова. — Вэй Усянь как сложная новая музыка, имеет свои красивые и некрасивые стороны. Она всегда спорная, всегда выходит за очерченные правила. Даже ты не можешь оценить такую музыку простыми словами "правильная" или "неправильная". Так как же одним словом оценить Вэй Усяня?» С первыми лучами солнца поднимался с ложа и первым делом играл мелодию очищения, для себя и отчасти для Вэй Ина, радовался, когда душа Вэй Ина отвечала парой быстрых нот. Успокаивался — с первым учеником Юньмэн Цзян все в порядке. Бывали дни, когда Ванцзи нестерпимо хотелось отправиться в Пристань Лотоса, хотя бы с визитом вежливости, хотя бы с письмоносцем, но без достойного предлога это было совершенно невозможно. А достойного предлога все не находилось. Ванцзи попробовал музицировать, чтобы гармониями успокоить зреющее в нем нетерпение. В те минуты, когда касался струн особенно нежно, в груди начинало сладко вибрировать. Ванцзи удушливо краснел, представляя Вэй Ина рядом с собой, обязательно с поднесенной к губам флейтой. Делал быстрые вдохи, направлял выдохи в области тела, не затронутые возбуждением, чтобы перераспределить энергии. Перед сном твердил наставления, как мантру, которая звучала в нем голосом дяди: животное желание не имеет власти над телом того, кто идет по пути самосовершенствования. Бесконечное повторение мантры вводило в транс, из которого медленно и величественно выплывала незыблемая стена Гусу. Ванцзи ощущал себя рядом с ней маленьким и не оправдавшим надежд. Поднимал голову, привычно скользил глазами по иероглифам. Находил первое правило. «Каждая жизнь важна и каждую надо уважать». Оно было выбито высоко, так высоко, что если не знать, что оно там есть, то можно и не увидеть. Из этого правила вытекали все остальные. «Но как же с жизнями Вэней? — созерцая стену в своем воображении, думал Ванцзи. — Как же Вэни?» Под рефрен этого вопроса он засыпал, во сне слышал флейту, крики, чувствовал запах горелой плоти, отбивался от мертвых, мертвых, мертвых… Просыпался рывком, в холодной предутренней темноте, совсем один. Рядом не было никого, кто помог бы стряхнуть остатки приснившегося ужаса. Потом думал о кошмаре снова, снова и снова. Не в крови была беда, не в смертях, а в том, что это делал он и люди, которых он любил. И этому надо было что-то противопоставить. Ванцзи взял за правило не только играть ставшую необходимой мелодию умиротворения, но еще возжигать благовония. Для всех, за всех и о всех, чьи жизни отнял. Почти всегда в этот момент вспоминал сначала лица тех, кого сразил Бичэнем, потому что находил время согласно правилам прикрывать их глаза после смерти. Потом вспоминал трупы с изуродованными лицами, а иногда и без лиц вообще. Такие оставляли после себя адепты с боевыми гуцинями. Такие оставлял после себя Вэй Ин. Ванцзи произносил молитвы и за этих Вэней тоже. Убеждал себя: война кончилась. Но и это не утешало. Война закончилась — началась политика, скрытая критика практик Вэй Уcяня стала постепенно подниматься со дна на поверхность в сердцах заклинателей. Об Ордене Юньмэн Цзян, о попустительстве молодого главы Темному Пути все чаще шептались по углам. Страхи, предрассудки, желание угодить или поглумиться были тверды, как самая темная тьма, и мертвили кровь. В такие дни Ванцзи, израненный сомнениями, задавал себе вопрос: «Что же мне делать?» Всегда самому себе, потому что больше задать было некому. Сичэнь почти всегда был в разъездах между Цинхэ и Башней Кои. Дядя деятельно занимался расширением ордена, вел переговоры с новыми вассальными кланами, гордился, что довел их число до тридцати двух. Ванцзи мог бы задать этот вопрос Вэй Ину, но Вэй Ин был далеко. Ванцзи утешал и поддерживал себя мыслью: «В октябре будет охота. Большая охота. Цзинь Гуаншань пригласил на нее все Великие Ордены, большинство больших, средних и малых кланов, не забыли даже заклинателей-одиночек. Вот тогда…» Но до охоты надо было как-то перетерпеть. Ванцзи наконец нашел отдушину в библиотеке. Когда представлялась возможность, приходил туда, чтобы искать в мудрости старших утешение и ответы. Листал свитки со стихами, медицинскими тонкостями, откровенными рисунками и ритуалами обмена лентами, которые он назвал бы другими словами, но которые ему запоминались и даже снились. Как-то нашел в дальней секции трактат «Разнообразные боевые построения цветочного лагеря». Книга была зачитана, с многочисленными пометками на полях. Думал, что про стратегию войны — оказалось, совсем про другое. Пока читал, возмущался, что автор грубо нарушал правило о том, чтобы и тело, и все его положения говорили о добродетели, потом узнал руку Сичэня в некоторых кратких замечаниях. Вздохнул. Покраснел. Подумал: «Уж если даже брат…» Перечитал трактат еще раз. Пожалел, что покромсал по глупости «весенние картинки» Вэй Ина, они бы, наверное, хорошо дополнили и пояснили некоторые мысли автора. Попытался восстановить в памяти те два рисунка, что успел рассмотреть, лежал с открытыми глазами до третьей стражи, не двигаясь и не позволяя рукам прикоснуться к себе. Но как-то незаметно соскользнул с картинок на воспоминания о днях учебы, о Вэй Ине, потом переметнулся мыслями на заброшенную почтовую станцию, потом в ушах зазвучали крики Вэнь Чао; воскресил в памяти другие крики. Ванцзи пробил холодный пот, когда он как наяву снова слушал людские страдания вместо музыки, снова пропускал их через себя, чтобы стать безжалостным, чтобы безжалостно перебирать и перебирать струны. Сколько же страданий пропустил через себя Вэй Ин, чтобы стать жестоким? Вздрогнув от этой мысли, Ванцзи посмотрел на свои руки и понял, что тьма есть в любых руках и в любых руках есть милосердие. Погладил грудь с левой стороны. Там, где у Вэй Ина осталось солнечное клеймо. Понял, что в Вэй Ине, несмотря ни на что, милосердия больше. Может быть, всего на одну тяжелую каплю, но больше. И эта капля — она рано или поздно перевесит все. *** Всю дорогу до Ланьлина Ванцзи сдерживался, чтобы не пришпорить скакуна; весь извелся, пока наконец не увидел рельеф гор Байфэн, который тянулся бесконечной цепью на несколько ли. Вершины уходили в небо, принимали причудливые формы, вспыхивали как сотня фениксов в полете, озаренные последними лучами заходящего солнца. Ванцзи окинул прекрасную картину взглядом, пришпорил коня и поспешил догнать брата. Грандиозная охота начиналась завтра. Гостеприимство, с которым представители Ордена Гусу Лань были размещены в покоях Башни Кои, было исключительным. Ванцзи поклонился в знак признательности, задал вопрос про Юньмэн Цзян, узнал, что те задержались в пути и прибудут только после второй стражи. «Значит, завтра», — подумал Ванцзи. Утомленный дорогой, заснул как только голова коснулась шелковых покрывал. Проснулся до положенного срока, тщательно поправил все завязки, внутренние и внешние пояса. Два раза перевязал ленту. Первым пришел на конюшню. Расчесывал и расчесывал белоснежную гриву коня, дожидаясь остальных. Когда все были готовы, Сичэнь проверил строй, махнул рукой, чтобы трогались за ним. Спросил у Ванцзи, когда тот пустил коня по его правую руку: — Хочешь поискать его? До начала парада есть еще немного времени. Ванцзи кивнул: «Я догоню, брат». Направил скакуна в объезд арены, придержал вблизи от западного выезда, краем глаза заметив знакомое движение плеч, резкий поворот головы, горловой смех чуть громче, чем у всех остальных. Цзян Ваньинь. Стоял в тени трибун, к Ванцзи вполоборота, между двух черных жеребцов. Ждал, когда фиолетовая масса Юньмэн Цзян сплотится вокруг него. Ванцзи отметил, что молодой глава раздался в плечах, вытянулся, но только сквозь веселье и разговор все равно проглядывал пепел Пристани Лотоса, темнил лицо веснушками, таился тенью в уголках глаз, вырывался недовольным окриком, нетерпимым замечанием. В голосе слышались интонации человека, для которого важно только то, что решает он, что думает он, как поступает он. Задумавшись, пропустил момент, когда появился Вэй Ин, расталкивая зевак, стал пробиваться к Цзян Ваньиню, закричал издалека: — Я шицзе пристроил! На самом лучшем месте, рядом с госпожой Цзинь. У них там огромные корзины с цветами, Яньли осыплет нас с головы до ног! — Разбил сформировавшийся вокруг Ваньиня плотный круг, начал тискать, зашептал на самое ухо что-то еще, наверняка какую-то чепуху, потому что Ваньинь сначала нахмурился, потом рассмеялся. Ванцзи почувствовал укол разочарования. Вэй Ин не поискал его глазами в толпе. Вообще не подумал о нем. Но зато был снова таким как раньше — шумным, навязчивым, болтливым. Звучал чисто и ясно. Красный туман больше не застил ему глаза, словно и не было той давящей страшной силы, которая накрывала собой всех на почтовой станции. Вот только и Суйбяня не было у него на поясе. Бросил его? Ванцзи почувствовал странную жалость к духовному оружию Вэй Ина, ему вдруг показалось, что между ним самим и Суйбянем есть что-то общее. Их обоих оставили в прошлом. Они оба для Вэй Ина без разницы. Вэй Ин, словно почувствовав укор, резко обернулся, посмотрел Ванцзи в глаза, и между ними на один фэн что-то вдруг установилось. Что трудно объяснить, но легко чувствовать. Невидимое и недоступное никому другому. Ванцзи первым отвёл взгляд и тронул коня. Не только у Вэй Ина есть брат. Не только Вэй Ину нужно быть рядом со своим орденом. *** Арена показалась Ванцзи маленькой и душной. Отряд сделал половину круга. Со всех сторон кричали, со всех сторон летели цветы. Ванцзи смотрел, как они падают вокруг, как с доброжелательной улыбкой ловит их брат. Скосил глаза на юньмэнцев, те были хорошо видны, выстроились по четверо рядом с орденом Не, вслед за которым должны были выезжать на публику. Приказал себе Вэй Ина больше в их однородной массе не искать. Даже не смотреть. Но тут скорее расслышал, чем увидел движение, быстрое, от плеча вверх взметнулась рука. Цветок, едва раскрывшийся, брошенный с заботой о том, чтобы никто другой не смог его перехватить, опустился прямо к нему в раскрытую ладонь, похолодил и погладил пальцы. Ванцзи почти машинально погладил лепестки в ответ. Пион. С легким сладким ароматом. Яркий, каким утром был Вэй Ин. Бросить цветок не так просто, центр тяжести смещен, но тот, кто бросал, был умел и расчетлив. Вэй Ин! От этой догадки арена, зрители — все превратилось в однозвучное колебание лиц и знамен. Сердце заколотилось, воздух стал тяжелым и вязким, но мышцы лица уже привычно окаменели, запечатывая смятение, которое могло быть истолковано публикой с ущербом для величия Ордена Гусу Лань. Ванцзи незаметным, давно разученным для применения техники смертельных струн движением поместил цветок в рукав. Уши горели, и Ванцзи как никогда был рад, что они прикрыты лентой и волосами, схоронены от чужих взглядов. Как только последний адепт Гусу Лань покинул арену, Ванцзи развернул коня, потрусил назад, туда, где готовились к выходу юньмэнцы. Натянул поводья, когда Сичэнь нагнал его и спросил: — Ванцзи, что с тобой? Ванцзи доверился: — Вэй Ин. Тот услышал свое имя, повернулся к ним и с деланным удивлением и теплой насмешкой в голосе спросил: — Что? Ханьгуан-цзюнь, ты меня звал? Что такое? «Скучал. Но разве признается?! Я тоже не признаюсь», — решил Ванцзи. Достал и показал цветок с абсолютно бесстрастным лицом, и таким же тоном молвил: — Это ведь ты. Вэй Ин немедленно возразил: — Не я. — Но сам заиграл размером глаз, взмахнул рукой, передавая в движении захлестнувшие его эмоции, начал усиленно кокетничать с миловидными заклинательницами, которые обступили Цзян Ваньиня с двух сторон. Демонстрировал полное знание о том, как действует его красота на окружающих, и полное неведение, с какой силой эта же наглая и неугомонная красота действует на Ванцзи. Заклинательницы рассмеялись, сказали наперебой: — Не верь ему! Это правда он! Вэй Ин возмутился: — Как вы можете так несправедливо обвинять хорошего человека? Я сержусь! Потом тоже разулыбался. Ванцзи опустил руку с бережно зажатым в ней цветком и покачал головой. Все та же улыбка. Как во времена Гусу. До войны у многих такие были. После войны ни у кого не осталось. Даже Сичэнь больше не улыбался так искренне и беззаботно. Потому что все они побывали в аду, и, кажется, только Вэй Ин оттуда действительно вернулся. Окутанный этими мыслями как щитом, Ванцзи вслед за братом направился к стрельбищу, хотя уходить от Вэй Ина не хотелось — хотелось и дальше быть с ним, что бы и как бы он ни говорил. По пути на стрельбище спросил Сичэня, не заметил ли тот, что появилось в Ваньине нечто тяжелое, подспудное. Но Сичэнь был весь поглощен смотрением на красавца Не Минцзюэ и вежливо ответил, что Ваньинь стал отличным молодым главой возрождающегося ордена. «Отстроил все заново. Молодец». Ванцзи почувствовал себя совсем одиноко и больше не стал отвлекать брата. На стрельбище в ряд стояли мишени — рубеж, через который необходимо было пройти, перед тем как официально начать охоту в горах. На мишени изображались семь окружностей, каждая означала определённый вход на гору Байфэн, и чем ближе стрела оказывалась к центру, тем более подходящая для успешной охоты горная тропа доставалась стрелку и клану, который тот представлял. Цзинь Цзысюань уже сделал свой выстрел, попал в самый центр самого маленького круга, со всех сторон до Ванцзи доносились одобрительные возгласы, заклинательницы всех кланов без исключения выкрикивали имя Цзысюаня. Вэй Ин и его шиди подъехали как раз в тот момент, когда кто-то из Цзиней крикнул: — Если кто из вас не струсил, выходите и попробуйте показать лучшую стрельбу, чем показал Цзысюань! Ванцзи терпеть не мог высокомерия, спешился, вложил поводья брату в руку, приготовился преподать заносчивым устроителям охоты урок, но тут мимо него скорым шагом прошел Вэй Ин — на Ванцзи пахнуло острой едой и травяным чаем, и потайным запахом, который прятался под ханьфу. На лице Вэй Ина Ванцзи прочел непоколебимое желание посоперничать с Цзинь Цзысюанем. Крылья его носа чуть подрагивали, когда он встал в стойку стрелка, примерился, потом обернулся к Ванцзи: — Лань Чжань, не окажешь услугу? — на его губах заиграла озорная улыбка. Не успел Ванцзи ответить, как Ваньинь, появившийся рядом с Сичэнем, гневно рыкнул: — Что ты опять задумал? — взгляд у него тут же стал тяжелым, в голосе появились недовольство и капризность. Ванцзи сделал паузу, точно такую, как сделал Вэй Ин на почтовой станции, и вернул первому ученику Ордена Юньмэн Цзян его же вопрос: — Что тебе нужно? Вэй Ин обрадовался, как ребенок, с которым решили поиграть, поинтересовался: — Могу ли я позаимствовать твою лобную ленту на время? Ванцзи сначала подумал, что ему показалось. Ритуальная фраза обмена лентами звучала чуть иначе: «Могу ли я позаимствовать твою ленту на время нашего самосовершенствования и предложить тебе свою взамен?» Но это же Вэй Ин и его легкомысленное отношение! И тем более у него же нет ленты, чтобы предложить взамен. Ванцзи чувствовал, как в нем поднимается волнение. Тело, следуя многолетней привычке, тут же запечатало эмоции внутри, но их было так много, что губы онемели, горло лишилось способности воспроизводить звуки, а язык стал тяжелым и шершавым, пошевелить им было совершенно невозможно. Зато мысли пролетали в голове с невероятной скоростью. Вот так? При всех? А что будет, если я сейчас сниму ее со лба и протяну? Он тогда поедет со мной? Или я отправлюсь с ним в Пристань? Жить под одной крышей с его шиди? Или это очередная его дразнящая шалость? Как его понять? Ванцзи остановил мысли, почувствовал, что дрожит, поспешил справиться с внутренней и внешней дрожью, успокоил дыхание, пульс, заставил ладони не потеть. Нет ничего хуже дотрагиваться до ленты в таком состоянии. Никакой торжественности. Сквозь стук собственного сердца услышал, как Сичэнь произнёс: — Молодой господин Вэй, вам кое-что неизвестно… Торопливо прервал его: — Брат, нет нужды в объяснениях. — Про себя добавил: «Он же пять раз переписывал правила и обрядовые церемонии Гусу. Он не может не знать!» К его досаде еще и Ваньинь встрял со своим мнением: — Для чего тебе понадобилась его лобная лента? Повеситься решил? Так я одолжу тебе для этого свой пояс, можешь не благодарить. Вэй Ин не ответил. Потеребил флейту на поясе, поддел носком сапога камешек на дорожке, посмотрел на Ванцзи. Между ним и Ванцзи опять появилась та напряженная близость, тщательно скрытая от чужих глаз, какую Ванцзи почувствовал утром в тени трибун. «Так что же я?» — подумал Ванцзи и понял, что утратил способность мыслить последовательно, потерял возможность управлять своим телом до такой степени, что не мог даже пошевелиться. Совершенно сбился с пути. Пока собирал себя по кусочкам, напряженность вокруг Вэй Ина исчезла, ему надоело ждать, он вздернул рукав, показывая Ванцзи черную ленту, защищающую запястье. Покрутил перед его глазами рукой, будто хвастаясь, что он предусмотрел запасной вариант, начал разматывать узкую дорогую материю, наконец ответил Ваньиню: — Без лобной ленты мне не нужен твой захудалый пояс. Ванцзи услышал, не столько в словах, сколько в интонациях, невысказанный упрек: «Почему засомневался? Стал совсем-совсем таким, как твой дядя? Ты же сам звал меня в Гусу. Передумал?» Хотел сказать «нет!», но захлебнулся воздухом, соскользнул в промежуток между сном и реальностью, словно не своими глазами смотрел, как Вэй Ин медленно, очень медленно повязывает черную ленту на глаза, плавно достает стрелу, натягивает лук, делает изящный жест большим и указательным пальцами, отчетливо видимый для Ванцзи и совершенно незаметный для остальных. «Цзиннь», — запела стрела, вырвавшись на свободу. Ванцзи услышал, что в цель ее несет не только сила ветра, но и темные нити разочарования, одиночества, потери, сожаления, сплетенные и выпущенные Вэй Ином. Грянули аплодисменты — точно в яблочко! — возвращая Ванцзи на стрельбище. Вэй Ин, приподняв уголок губ, покрутил лук в руках и убрал его за спину. Горделиво посмотрел на Ванцзи сквозь черную материю, словно хвастаясь тем контролем, что обрел над тьмой, словно ожидая похвалы. Но Ванцзи так глубоко находился в тумане своих чувств и пережитых потрясений, что не смог ничем ответить на этот взгляд. Зато Цзинь Цзысюнь за словом в карман не полез. — Стрельба — всего лишь разминка перед охотой, и только. К чему все эти жалкие фокусы? — фыркнул он, с недовольством на лице и в голосе добавил: — Раз уж ты завязал глаза, то оставайся так на все время облавы, если кишка не тонка! На горе Байфэн мы и посмотрим, кто действительно силен, определим победителей и проигравших! На что Вэй Ин ответил с легкостью, как будто заранее знал, что именно это ему и предложат: — Идет! — И, не снимая повязку с глаз, завел руки за спину и неспешно направился к горной тропе, ведущей на гору Байфэн, словно явился не для участия в облаве, а беззаботно прогуливался по двору своего собственного дома. *** Ванцзи не помнил, как в свою очередь спустил тетиву, как зарубил какую-то неопасную тварь. Решил, что ему нужно побыть одному, отстал от Сичэня, долгое время продвигался вглубь горы Байфэн сам по себе, пока наконец не нашел весьма подходящее уединенное место. На прогалине приглашающе раскинуло ветви огромное дерево. В его тени можно было присесть и поразмыслить над произошедшим. Ванцзи сделал шаг вперед, увидел, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь крону, высветили знакомую фигуру и лицо с черной лентой на глазах. В этот момент все странным образом совпало и сложилось в голове у Ванцзи: Вэй Ин, расслабленно сидящий на раскидистой ветке, юньмэнское ханьфу, струящееся, стекающее почти до самой земли, черная лента на глазах, как в одном из ритуалов, про которые Ванцзи читал — в делах любви должна быть легкая примесь тайны и волнующей безнаказанности, — солнечный свет, падающий на Вэй Ина полосами и пятнами, другая лента — красная — закушенная в красных губах, и, главное, звучание сердца — чистое, красивое, не замутненное темнотой, одуряюще мелодичное. Ванцзи вспыхнул, представляя начало округлых ягодиц, разделенных посередине мягким углублением, которые предстали перед ним когда-то в холодном источнике и которые с тех пор он сотни раз вызывал в своей памяти. Понял, что ему нельзя приближаться, иначе тело его возьмет власть над разумом и он коснется губами этих губ, чтобы узнать, прощают ли его за бездействие, хотят ли все еще взять его ленту. Нельзя? Но ведь это Вэй Ин! Ванцзи нащупал бутон в рукаве — зачем иначе он его бросил? Зачем выбрал уединенное и такое красивое место? Зачем ждал вот так, на ветке, полулежа? Вся поза Вэй Ина звала, обещала второй шанс, его тело говорило: прикоснись ко мне, прикоснись ко мне, прикоснись ко мне… И тело Ванцзи опередило логику. Ванцзи качнулся вперед, и тут же у него возникло чувство преступного вторжения на чужую территорию. Однако начав движение, остановиться было совершенно невозможно, а подойдя — невозможно было думать. Ванцзи услышал шепот веток, шорох ленты, шелест волос, гул сердца, приливы и отливы дыхания… все сложилось в единую мелодию обольщения, и Ванцзи забыл о сомнениях, о запретах, о словах и их значениях. Смотрел только, как длинные пальцы Вэй Ина нетерпеливо постукивают по коре дерева. Взлетают вверх, опускаются вниз. «Сейчас он, как птица, взмахнет руками, и очарование улетит», — испугался Ванцзи и, не отдавая себе отчета в том, что делает, приструнил нетерпеливые пальцы, погладил, сначала их, потом запястье, потом второе, перехватил оба, завел руки Вэй Ину за голову. В «Разнообразных боевых построениях цветочного лагеря» видел такую картинку, она запомнилась и вот теперь воплотилась в жизнь. Отстранился, посмотрел на то, что у него получилось, потом коснулся губами губ. Почувствовал, как Вэй Ин сначала напрягся, потом расслабился, длинно вдохнул, приоткрылся, вспыхнул, загорелся. Зажег Ванцзи. Так они горели вместе, охваченные чистой и свободной радостью. В этом пожаре Ванцзи чувствовал себя совершенно оглохшим. Он никогда никого не целовал, только читал о том, как это делается, а теперь губами изучал чужие губы, чужое дыхание ощущал во рту, впитывал непривычный терпкий вкус. Чужое сердце колотилось так сильно и так в такт с его собственным, что от этого становилось больно за грудиной. Потом от желания стало больно внизу живота. Горло сжало, сдавило под ложечкой, Ванцзи едва сумел удержать стон. Отпустил запястья Вэй Ина и потянулся, чтобы сорвать черную повязку с глаз долой. В самый последний момент. Запоздало почувствовал страх: «А вдруг Вэй Ин ждал не меня? Вдруг я стою на его пути со своими чувствами?» Да и что такой яркий человек, как Вэй Ин, может найти в таком скучном человеке, как Ванцзи? «Наверняка я украл поцелуй, предназначенный для другого. Для другой? Словно вор…» Сомнения останавливали, обжигали губы, потому что самым логичным был ответ: ты все себе придумал, Ванцзи. Эта мысль разрушила обманчивый пузырик счастья, в который их заключил поцелуй. Соприкосновение губ вдруг начало звучать ненадежно, его чистота замутилась. В воздухе задрожали стыд и неловкость. Где-то на окраине пролеска ножны меча стукнули о дерево, чьи-то сапоги зашуршали по металлу, звук двинулся, начал приближаться. Ванцзи содрогнулся. А что если сейчас их застанут? Сделают его чувства всеобщим достоянием. Потом будут шептаться за спиной. Хулить. Скажут дяде. Если Второй Нефрит может себе позволить неподобающее прилюдно, то что уж говорить о тех, кто ниже. Из-за неумения Ванцзи держать себя в руках поставят под сомнение благочестие всего ордена. Ванцзи отпрянул, но ему тут же стало стыдно и за это. Сердце заметалось: уйти-остаться, уйти-остаться. «Сомневающийся не достоин продолжать начатое, следуй велению сердца, не нарушая правил»*, — заговорил в его голове дядя. Правила! Всегда правила. Помогают. Направляют. Дисциплинируют. Ванцзи бросил последний взгляд на приоткрытые припухшие губы и побежал прочь. Запутался в ханьфу, остановился на поляне. Какой же он дурак! С силой ударил по ближайшему дереву. У него был такой шанс все изменить, и он его упустил.