Solanum dulcamara

Доктор все рассчитывает до мелочей. Ошибка – право, которое ему не зачитали, и обезображенный труп, не поддающийся опознанию, единогласно признают трупом Джеффри МакКаллума лишь по одежде. Ему разрешат даже присутствовать на похоронах, на балконе под строгой охраной, подальше от прочих Стражей. Рид соглашается: людям не нужно знать, что вчера МакКаллум очнулся в дощатом гробу на том берегу Ламанша совсем один, снедаемый жаждой и яростью. Разгуливать по Лондону после собственной мученической смерти было бы крайне невежливо, хотя вовсе не это должно беспокоить доктора. На открытках без подписи то скалистый хребет, то безмятежность зеленых холмов и долин, то виноград заплетает беседки у самого моря, и Рид, если честно, даже почти завидует, невыездной из зачумленного города все то время, пока действует договор. У МакКаллума новый костюм, новые документы, но старые привычки, среди которых жгучая ненависть к Риду и необходимость писать ему раз в неделю с новых и новых почтовых станций по всей Европе. МакКаллум ведет этот монолог, не надеясь в ответ получить хотя бы прозрачный шепот, на первый вопрос произнесший: “Я ошибся в одном – не сказав вам этого лично. Я люблю вас сильнее, чем мог себе в этом признаться…” Но двадцать один год спустя в оккупированном Париже им есть, что друг другу сказать и о чем помолчать до рассвета, холодной полоской сорвавшего кромку ночи. Риду нравится видеть МакКаллума преданным делу, но еще больше – преданным Джонотану, словно тот никогда и не предавал его.