Лето

Денис как-то сказал, что в Петербурге — пить, бабушка сказала: «Алкоголь и социализм несовместимы», Рома не знает, как одна мысль вяжется с другой, Рома и не знает, как это — пить в Петербурге, но как пить в Могилёве — Рома знает. Рома пьёт за гаражами, пьёт на коробке, пьёт в подъездах, пьёт на даче у троюродного брата, который под шумок мешает ему в стакане домашнее вино с соком, пьёт на дне рождении у одноклассника Антона, пьёт до беспамятства, до бесовства, разок — до белки, и не чувствует в этом противоречий. Роме семнадцать. Рома говорит: «Не знаю, что там с твоим Питером, но в Могиле — точно пить». В Могиле делать-то особо и нечего. В перерывах — проёбывать школу, играть на той же коробке с пацанами в футбол, таскаться до речки, вылавливать мусор, изредка — утопленников, пиздить со строек вёдра клея и баллоны газа. Чаще — гаситься, реже — толкать Грише на «Волге» из соседнего двора. У Гриши на даче стройка, Гриша хочет провести газ, у Гриши — планы на будущее, невеста Юля, нерождённый сын и гора амбиций. — Слыхали, — начинает Денис, бодяжа лютого ерша в полторахе на школьном стадионе, — Гришка-то помер. — Пиздишь, — качает головой Антон. — Позавчера во дворе видел, живой и здоровый. — Так это было позавчера, — возражает Денис. — А вчера его придавило. Домкрат сорвался. — Де-ла, — цедит сквозь сигарету Рома. «Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен», — думает он. Рома внезапностей не любит. Поэтому ерша выпивает в меру, стрелянной «Явы» выкуривает ровно три штуки, не доводит себя, домой возвращается ровно в десять, знает, если чуть позже — крики папы, разбитая бутылка, охи мамы, опрокинутая тарелка супа, синие разводы под левым глазом, припёрся, шляешься, квасишь, молокосос, идиот, бестолочь, папа знает толк, папа лучше знает, папа знает обо всём! Рома возвращается в девять пятьдесят пять. Рома говорит: — Пап, мам, — откашливается, — дома. Чтобы скрыться в ванной. Полоскаться, вглядываться в кривое лицо в разбитом — папой по синьке — зеркале. Смотреть на прилипшую ко лбу чёрную чёлку, на мягко раздвоенный подбородок, родинку на виске. «Срезать бы её», — думает Рома. «Ножом», — додумывает. В кухне мама варит пельмени, загорелые руки с короткими ногтями ловко режут огурцы. Рукава халата засучены, фартук заляпан мукой. Лицо расслаблено, но в уголках глаз — гусиные лапки. Глаза у мамы всегда смеются. — Я не голоден, — говорит Рома, подходя к столу. Кладет ладонь на ажурную салфетку, перемещает — к центру — хрусталь с увядшими лилиями. — Совсем ничего не будешь? — интересуется мама. — Хоть чаю попей. — Не хочу, — мотает он головой. — Помочь тебе? Мама от помощи не отказывается. Велит нарезать помидоры и укроп, рассказывает, что умаялась, на заводе Нинка не вышла, завтра заменять, кому-то чуть палец не отрезало, Сергей Петрович задерживает зарплату. Рома угукает. — Папка твой опять пьяный пришёл, — уже тише говорит она. — Вовка, видите ли, из Минска приехал. Сын у него в армию служить ушёл, а я говорю, ну куда эта армия? Только калечит. Рома соглашается, докрошив ветку укропа. Папа в гостиной спит в кресле, шурша — с помехами — работает телевизор. Диктор с экрана вещает о новостях в Минске, Москве, мире. О мире, в котором есть жизнь. О мире, в котором папы не упиваются в сопли, засыпая на продавленном кресле в одной из двушек панельной семиэтажки на Грушевской. Роме восемнадцать. Рома проёбывает уроки математики, с переменным успехом посещает художку, бьёт домаху, бьёт знакомым, бьёт себе, забивает рукав почти полностью, вытравливает чёрную краску из волос и меньше получает по щам от папы за «пидорские замашки». Рома пьёт пиво, полторашка-за-полторашкой, щупает за грудь Ксюху из параллельки и разводит её на хуёвый, но минет. Ксюха решает, что это — новая ступень отношений, и они худо-бедно, но вроде как встречаются. — Расскажи мне о любви, — как-то просит она, сидя с Ромой на детской площадке. У Ромы перед глазами — марево звёзд. Качели под задницей тоскливо повизгивают. В ушах ещё едва шумит кровь, ноги чуть дёргаются, пальцы нервно-непроизвольно постукивают по металлу. Рома делает вдох — и молчит. Ночью курит на балконе папины сигареты. Слушает музыку с купленного у соседского пацана кассетника. Слушает Кино. «Теперь ты хочешь проснуться, но это не сон». Рома затягивается, смотрит вниз на переплетение дорог, на пятна машин, на полосы рыжего света. «Ты мог быть героем, но не было повода быть». Рома смотрит вверх, выдыхая в густой воздух. Мутнеет-сереет. На горизонте пробивается солнце. «Ты мог умереть, если б знал, за что умирать». Если перекинуть ноги, сесть на шаткие перила, свесить ноги и — вниз, что будет? Камнем с балкона, рассекая пальцами воздух, до свиста в ушах, чтобы тут же — остаться на асфальте кровавым месивом. Будут ли по нему горевать? Будут ли вспоминать? Будут ли скучать? Гришку, правда, забыли. На могилу к Гришке ездит разве что мать красить ограду и полоть бурьян. «Чем я лучше Гришки?» — думает Рома. За окном — разгар июня. Папа пропадает в компаниях, мама на заводе, Антон на даче, Денис с родственниками у тёти в Минске. Рома дома, курит в форточку по пачке в день, слушает в наушниках Арию, — слишком стремительно падаешь вниз, но успеваешь понять: / все эти дни, всю недолгую жизнь ты привыкал умирать! — выпивает бутылку блейзера в компании Егора, ходит пиздиться за школу с пацанами из тридцать восьмой, изредка ездит с мамой в сад возиться в земле, гуляет вечерами с Ксюшей, которая перестала быть Ксюхой, начав красить губы с ресницами и убрав из лексикона слова вроде «сука-блядь». Ксюха была «своей», Ксюша — что-то больше похожее на девушку в привычном понимании этого слова. Рома бьёт ей дельфина на пояснице, чтобы после — вжиматься в него руками и ловить рваные вдохи-выдохи. Чувствовать, что всё — вроде-правильно. Всё как у людей. Мама предлагает устроить после учёбы на завод, университет, конечно, хорошо, но мы тебя не потянем, потом как-нибудь сам, когда на ноги встанешь, или и не надо, работу найдешь, а там и жена, и дети, и — ого-го какая! — жизнь. Рома откручивает крышку. Льёт в стакан половину, закусывает хлебом, запивает — водой. Думает: «Мама, мы все тяжело больны, мама, я знаю, мы все сошли с ума!» И смотрит на мглу звёзд, тянет руки, тянет ноги, сидит на осыпающихся перилах. Чтобы после — на трясущихся руках — переползти обратно. Стереть соль со щёк. Закурить последнюю из пачки и — затеряться в музыке на фоне и блеске-отблеске на чёрном небе. На улице — градусов тридцать, конец июня. Галдят дети, ладонь холодит банка пива, Денис рассказывает историю о том, как его племянник провалился в деревенский туалет. Компания смеётся. Рома тоже смеётся. Чуть пьяно оглядывает отцветшие одуванчики, глотает пиво. Чьи-то кроссовки шаркают по песку, останавливаются рядом. — Пацаны, — немного нараспев, — сыграем в баскет? Рома разглядывает явно купленные на рынке синие «адидасы». — Почему нет, — соглашается Антон. — Я не против, — поддакивает Денис. Егор с Даней только мычат. — Ромчик? — зовёт Денис. Рома поднимает голову, упираясь взглядом в чёрные солнцезащитные очки. — Лады, — кивает он. — С тебя полтораха. Пацан смеётся, соглашаясь. Пацан оказывается Олегом из Витебска, приехавшим на месяц к бабушке. У пацана — «ещё раз, как тебя по имени?» — отличное ведение мяча, слишком громкий смех и невиданная щедрость: после игры он покупает три полторахи и чипсов. Они сидят на коробке, пьют по очереди, курят Денисовы дешманские сигареты, притираются разговорами. — Витебск красивый лишь на экране, жить там — пиздец, — говорит Олег. — Ты Могилу-то видел? — смеётся, кажется, Егор. — Жить только в Москве, Питере каком, да даже хотя бы в Минске, — вклинивается Денис. — Жить в принципе сложно, — выдыхает Рома. Олег смеётся. Тусклый фонарный свет делает его кожу темнее. — Ты у нас по части экзистенциализма? — спрашивает он. — Я у вас по части реализма, — фыркает Рома. Олегу семнадцать. Олег оказывается отличником, спортсменом, не комсомолом, разве что, читает книжки, ходит по репетиторам, учит языки и готовится к поступлению в МГЛУ. — Мінскі дзяржаўны лінгвістычны ўніверсітэт, — говорит он, чеканя слова, отчего-то смеясь. Они пьют ещё. Пиво кончается быстро, идти за ещё одной — лень, догоняются сигаретами, кто-то предлагает занюхать газу, кто-то достаёт зажигалку, кого-то — уносит. Олега с непривычки тоже. Рому — с привычки — не берёт. — Думаешь о будущем там, вычитываешь это всё в книжках, наслушиваешься в школе, тебе говорят: «Учись-учись-учись! Литератором будь, переводчиком будь, инженером будь». — А потом это всё летит в пизду, — вставляет свои пять копеек Рома. — И ты горбатишься на заводе, дома у тебя жена и пять детей, а единственная радость — бутылка водки в холодильнике. Олег отчего-то смеётся, наваливается плечом, Рома думает: «заебал смеяться», думает: «чего смешного», думает: «смейся-смейся-смейся». — Так и есть, вообще-то, — соглашается он. — И это грустно. — Настолько, что хочется махнуть с крыши. Олег заглядывает Роме в глаза, кожа собирается гусиными лапками. — Смерть — это то, что бывает с другими. Рома затягивается. — Я бачыў як мяне пахавалі і роднай зямлёй захлынуўся, — отвечает он. Олег улыбается. Прощаются ближе к утру, к светлеющему небу. Роме и Олегу по пути, Денису тоже, но он сворачивает к палатке, жмет руки, обещает встретиться завтра. Идут по полуосвещенной улице, изредка стукаются ладонями. Олег зябнет, потирает плечи. Рома это замечает, Рома, не думая, предлагает свою олимпийку. — Это как-то немного по-пидорски, — смеётся Олег сквозь стиснутые зубы. — Всё немного по-пидорски, братан, — отвечает Рома. Олег накидывает её на плечи, суёт руки в карманы. Они идут молча. Стройка щерится впадинами-окнами, тополя шумят листвой. На горизонте из красно-белой трубы валит дым. Звёзды стёрлись. — Тебе куда? — нарушает молчание Рома. — На Заводскую, — отвечает Олег. — А тебе? — Рядом, на Грушевскую. Рома провожает Олега до подъезда, до старенькой двухэтажки, напоследок они выкуривают одну на двоих спизженную у Дениса сигарету, Олег выдыхает смех-дым, замечая: — Это тоже пиздец по-пидорски. Рома усмехается, косясь взглядом на синие «адидасы». — Может, мне даже и нравится, — неопределенно говорит он. Олег выдыхает прерывисто. — Может, мне тоже. Дома Рома слушает Кино, куря в потолок. «А он придёт и приведёт за собой весну, и рассеет серых туч войска». Рома жмурится, сжимая руки в кулаки. «И когда мы все посмотрим в глаза его, то увидим в тех глазах солнца свет». За окном — дождливый июль. Рома сидит дома, курит в форточку, слушает ворчания мамы, ну провоняет же вся комната, ну иди хотя бы на балкон! У мамы отпуск. Мама по́лет грядки в саду, ходит по подругам, лепит пельмени в кухне и не говорит о папе. Папа появляется раз в неделю, клянчит деньги, ползает в ногах, мама, давясь жалостью, даёт, проклинает, садится, сгорбившись, на стул и прячет лицо в ладонях. «Мам, да нахуй, — искренне говорит Рома, приобнимая дрожащие, крепкие, но кажущиеся хрупкими сейчас, плечи. — Ты достойна лучшего». «Люблю же», — отвечает она. Рома на это не говорит ничего. Подрабатывает на стройке, подрабатывает временами грузчиком, бьёт теперь за деньги, но копить не получается. Получается только пропивать. «Ты как отец, Ром, ты его копия! — срывается мама, вскинув руки. — Ты посмотри на себя!» У Ромы от этой мысли ворочаются кишки. Он высчитывает дозы. Забивает желание ужраться музыкой, забивает эскизами, — одним единственным — ведь у Олега день рождения, Олег хочет татуху, а ты бьёшь, ну Ромчик, пожалуйста! В один из дней Рома показывает Олегу карандашного поросёнка на бумаге и видит почти детский восторг в глазах напротив. — Охуенно! — говорит он. Бьют дома. В кухне мама готовит борщ, пахнет укропово. Олег сидит на стуле, сложив на спинку руки, и изредка поскуливает. — Я говорил, что будет больно, — напоминает Рома. Бьют на затылке. Жужжит машинка. Рома держит Олега за шею, в перерывах скашивает взгляд на едва заметные родинки и выравнивает дыхание. — Уже всё, — почти-шепчет, когда Олег вздрагивает, хватая его за предплечье. — Оно же того стоит, да? — интересуется Олег. Олег прижимается спиной к Роминому животу. — Определённо, — отвечает Рома. Ночью он слушает Гражданскую Оборону. Ловит на веках чужие кудри, сцепленные заколкой на макушке, еле-родинки, нежную шею. «Но в какую сторону не пойдёшь — всё равно любви не миновать». Ловит в руках сжимающуюся гортань. Ходящий кадык. «А в горле сопят комья воспоминаний». Жмурится, запуская руку под резинку трусов. И слышит яркий смех в самые уши. Олег вклинивается в их компанию легко и безболезненно, рассказывает истории о Витебске, рассказывает, что у бабушки ему даже нравится, разве что тоскливо на дне рождениях, но никак иначе, родители в командировках-разъездах, кстати, давайте соберёмся все вместе, будет весело! Олег это бесконечная ни-о-чемная болтовня. Олег — это о баскетболе на коробке и шутках под пиво в перерывах. Это про лето, про открытые плечи, про кудри, небрежно собранные во что-то вроде пучка. Про восторженные взгляды из-под тёмных очков. Про чересчурную мечтательность и эмоции через край. Про любовь к рэпу и книжкам. Про любовь к сладкому. Про любовь к бездомным кошкам. Про любовь к… Олег — это про любовь в целом. Рома гонит от себя настойчиво мысли-чувства. Рома думает: «Дурость», думает: «И к чему это приведёт?», думает: «Бесполезно». Слушает Наутилуса Помпилиуса, нервно-суетливо перебирая между пальцев футболку. В потолок светофорят полосы света-цвета. Проезжают изредка машины, мажут янтарём стены. «Ты вошла в мою грудь и сломала все ребра, чтобы сделать это сердце большим». Рома думает о Ксюше. О тонких помадных губах, о родинке под подвздошной костью, о мягком животе. О дельфине на пояснице. «В комнате с белым потолком, с правом на надежду, в комнате с видом на огни, с верою в любовь». Рома думает о поросёнке на затылке и сцепленных на макушке кудрях. На дворе — десятое июля. Рома просыпается ближе к обеду, доедает остатки макарон с котлетой, выкуривает на балконе две сигареты. Мама у сестры в Гомеле. Долго не хотела оставлять одного, боялась, переживала, даже поручила соседке, морщинистой Ольге Ивановне, следить. Если что — звонить. Рома только улыбается этим мыслям, вроде — раздражает каплю, а вроде и тепло, что ей не плевать. Зато плевать папе. Солнце щерится, заливает глаза. На площадке галдят дети. Рома надевает самую чистую футболку, суёт шнурки в кеды, кидает в рюкзак олимпийку и выходит из квартиры. Бряцают ключи в руке. Могилёв пестрит зеленью. Он решает идти через парк, ловит глазами пару белок, улыбается чему-то, ждёт у старенькой двухэтажки с сигаретой между зубов. Дышит. — Привет! — звонко здоровается вышедший из подъезда Олег. Рома топчет полсигареты, кивает, скашивая взгляд на ворох волос, кое-как стянутый резинкой. — С днюхой, что ли, — цедит он, неловко переминаясь с пятки на носок. — Счастья, здоровья… И, выловив на загорелом лице улыбку, продолжает: — Перловой каши поболее. Олег выгибает бровь, улыбается ярче, распахивает глаза в непонимании, но — восторге. — И многоборья. Прыскает. Рома смеётся следом, потирает предплечье пальцами. — Не знаю, что говорят в таких случаях. Олег подаётся вперёд, тянется телом, руки слегка неловко обнимают за шею. Держится на цыпочках. Рома вдруг находит это очаровательным. — Спа-си-бо, — нараспев тянет Олег. Проходит всего пара секунд. Рома успевает мазнуть ладонью по открытому горячему плечу и спине. Коснуться щекой волос. Перевести дыхание. — Пацаны щас подъедут, — говорит Рома после. — Готовил печень? Олег складывает руки на груди и улыбается. — Всегда готов. Ребята подъезжают через минут десять на «Копейке», выпрошенной у Егорова брата, втискиваются втроём на заднее сидение, Денис рулит, рассказывает что-то. В багажнике мангал, палатки, гитара, литры пива и мясо. В салоне играет музыка, играет ненавязчиво, Антон травит байки, они смеются, открывают одну полтораху, пьют по очереди, душно, тесно, но — хорошо. Особенно когда можно прижиматься плечом к плечу, коленом к колену, ловить смех. Жаль, разве что, не губами. Рома одёргивает себя, вливаясь в галдёж. Едут по просёлку, мимо брошенных садов, через лес, чуть не встревают в яме, но выкарабкиваются, едут-едут-едут, подпрыгивает машина на кочках, шумит мотор. — Заруливай на наше место, — велит Егор. — Без тебя знаю, умник, — фыркает Денис. Останавливаются на берегу озера. У воды дышится легче. Особенно после битком набитой машины. — Кто последний, тот готовит шашлык! — выкрикивает Олег, чтобы после — броситься к озеру. Рома спохватывается через полсекунды. Ещё через секунду он оказывается по пояс в воде, волны сбивают с ног, он падает, цепляется пяткой за водоросли, слышит смех, слышит радостное улюлюканье. Олег — «ну Ро-о-омчик!» — подхватывает его под мышки, Денис же наваливается, топит своим весом, и на миг вокруг — урчащая тишина. — Хочу утопить этот день, как топят бездомных котят, Николаич! — слышит Рома. Рома хватает Дениса за шею, смеясь. — Ну бля, вы серьёзно? — тоскливо произносит оставшийся на берегу Егор. — Горелое сами жрать будете. Вывалившись обратно, повесив футболки и шорты на ветки берёзы, решают готовить вместе. Ветер холодит мокрое тело. Пиво холодит горло. — Готовьте костёр, мы пока займемся мясом, — велит Антон. Соглашаются. Пока нанизывают мясо на шампуры, Рома с Денисом и Олегом бродят по округе, собирают палки, временами — дерутся на них. Денис разок больно заезжает одной из них по лодыжке, долго извиняется, делится стаканом пива в знак примирения. Рома и не в обиде. Олег же смотрит на них с улыбкой, смеётся-смеётся. Эхом-гулом по лесу. Чуть фальшивым на конце. — Здорово, наверное, иметь такого друга, — говорит Олег уже на берегу, когда они вместе ставят палатки. — Неплохо, — соглашается Рома, мимоходом скользя взглядом по крепким ногам и впалому животу. — Правда, временами он тот ещё долбоёб. — Все мы немного, — отвечает Олег, потянувшись — мышцы на спине проступают отчетливо — за пивом. — Или много. Рома кивает. Выпивает стакан залпом. К вечеру у них готово мясо, нарезаны овощи, выпито семь бутылок пива и трещит у воды костёр. Сидят вокруг, делятся чем-то, выбирают песню. — Летова ебашь, — улыбается Егор, глотая пиво. — Может, ДДТ? — спрашивает Антон. — Сначала Цоя, — отрезает Денис. Поют Цоя. Рома подпевает, смотрит на заходящее солнце, на Денисовы пальцы, перебирающие струны, на малиновые угли, на Олега. Он сидит, откинувшись назад, руки в траве, на лице играют тени, Олег открывает рот на: «Видели ночь, гуляли всю ночь до утра!» Губы улыбаются, замечая Ромин взгляд. Глаза полуприкрыты, смеются. «Видели ночь, гуляли всю ночь до утра!» «Я сражен наповал твоим выстрелом глаз», — думает Рома. Ещё Рома думает, что нажрался. Смеркается. Над головой, в тёмно-синем небе, вспыхивают звёзды. Осока щекочет ступни, летает в воздухе лениво камышовый пух. Стрекочет-свистит в кустах. — Последняя? — почти с тоской интересуется пьяный вдрызг Антон. — Последняя, — соглашается Денис. Они распивают на четверых, Егор, сославшись на усталость, скрывается в палатке. Рому слегка ведёт. Круговоротом-калейдоскопом на веках проступают звёзды, вблизи — шум воды, шум костра, и вот он — встаёт, земля качается, справа поддерживают, ёб твою мать, не ёбнись в костёр, Ромыч! — Я купаться, — говорит он. Антон только присвистывает, покрутив пальцем у виска. Денис по новой играет Цоя. Олег ворочает угли палкой. Шаг — и лодыжки лижут склизкие водоросли. Вода обволакивает, холодит тело, Рома падает, бултыхается, держится на спине, а перед глазами — звёздная тьма. И, раскинув руки, он чувствует волны, чувствует воздух, чувствует что-то клубящееся за рёбрами, горячее, мягкое, и — не чувствует ничего. А в голове Денисовым голосом: «Разреши мне проводить тебя домой, разреши мне посидеть с тобой на кухне, разреши мне заглянуть тебе в глаза, возьми меня с собой…» Рома выгибается, хватает пальцами воду, бьётся ногами. Жмурится-жмурится. До белеющей темноты. До разводов на — сетчатке — небе. А после губы у него синие, руки дрожат, волосы липнут ко лбу. Он смотрит на отложенную гитару, на едва мерцающий костёр, на Олега, прижавшего колени к груди. Галька больно впивается в ступни, зубы стучат, он думает: «Олег», думает: «Олег-Олег-Олег», присаживается рядом, говорит: — Алёнушка. Олег ловит его взгляд своим. — Васнецова? Рома накидывает полотенце на плечи. — Васнецова. Олег мягко улыбается. — Как скажешь, Васнецов. Они подкидывают дров, смотрят на пламя. Отогревают ноги. Отогревают, протянув растопыренные пальцы к огню, руки. — Это один из моих самых лучших дней рождений, — делится Олег вполголоса. Рома обводит взглядом его пальцы, тонкие и длинные, костлявые, на костяшках правой белеет шрам. — Почему мы не встретились раньше? — спрашивает он. — Я же приезжал сюда каждое лето. «Столько упущенного времени», — думает Рома. — Столько упущенного времени, — говорит Олег. Рома переводит взгляд на его лицо. Ресницы подрагивают, отбрасывают тени. Если бы он был поэтом, он бы сравнил их с травинками. Осокой над гладью воды. А сам он — русалка. Не та, что мечтала о крепких ногах, принце и суше. Та, что спасла с затонувшего корабля моряка. — Ром, — полувопросительно произносит Олег. Олеговы пальцы — едва-едва — касаются Роминой ладони. Рома сглатывает. — Ты когда-нибудь чувствовал, что вот сейчас — всё так, как надо? Всё правильно, типа. Всё как должно быть. Рома переводит взгляд на его лицо. Пальцы, кажется, увереннее оглаживают ладонь, накрывают полностью. — Ты не подумай, я… я не… — запинается Олег. — Просто, мне показалось… Сердце за рёбрами колотится сильно и быстро, загнанно, отстукивает что-то неритмичное. — Всё так, как надо, Олежек, — выдыхает Рома. Переплетается пальцами. Моргает-моргает, перед глазами течёт, смазывается, Олеговы черты лица плывут, Роме кажется, он плачет, Роме кажется, он нырнул с головой, и на веках — смазанные звёздные хвосты. — Давай так ещё посидим, — просит Олег, прикладываясь виском к его плечу. Кудри щекочут кожу. Колено отирается о колено. Зашедшееся сердце успокаивается ещё долго, Рома вслушивается в дыхание, вслушивается в стрёкот, проводит — полуслучайно — носом по лбу, дышит-дышит-дышит. И кажется ему, что Олег пахнет по-русалочьи. Спустя какое-то время Олег, зевнув, отстраняется. Пока Рома заливает костёр водой, он трясёт палатку, гонит засевших внутри комаров и слепней, стелет покрывала. Вжикает замок. Под животом чувствуются шишки. «Поставили так поставили», — думает Рома. Олег рядом. Протяни руку — и почувствуешь — наконец-то — волосы, — водоросли — расплывшиеся по подушке. Но Рома лежит на животе, вглядывается в неясный силуэт, а темнота бьётся отсветами, приобретает очертания, раз — и из угла палатки ползёт тень. Рома моргает отрывисто. Показалось. «Уснуть», — думает Рома. Олег лежит к нему спиной, перетягивает одеяло, кажется, вздрагивает. Ворочается. — Шишки, блин, — шипит он. Рома хрипловато смеётся в ответ. — Холодно, — жалуется Олег. Приподнимается на локте, поправляет подушку, вздыхает, возится-шумит. — Темно, — продолжает он, — мутит, комар над ухом, ноги не вмещаются, ненавижу природу. Рома смеётся в подушку, веки сухо-песочные, веки слипаются, уснуть, уснуть-уснуть-уснуть. Уснуть. Он будто слышит, как на фоне играет Денис, и видит: он сидит в лодке, папа гребёт, сели на мель, папа ругается, папа говорил, папа лучше знает, папа… — Ром? Рома открывает глаза. Задремал. — Ты спишь? Рома хрипит в ответ: — Нет. Олег молчит. Рома думает: «Что мне делать?» — Очень холодно, Ром. Ответ находится — почти — сам собой. Рома придвигается ближе, упирается грудью в Олеговы лопатки, просовывает руку ему под голову, второй обхватывает — почти-ненамеренно задрав футболку — живот. Олег приятный. Угловато-худой. Кудри лезут в лицо, щекочут, отдают травой. Камышами. Кувшинками. — Ты такой горячий, — шепчет Олег. И притискивается ближе, переплетает Ромины пальцы со своими. Теплее не только снаружи, но и внутри. Окутывает лёгкие. Ласкает живот. — Я… — хрипит Рома, жмурясь, утыкаясь носом под ухо, — хочу… Олег выдыхает что-то неясное. Прижимается теснее, с силой, выгибает шею. — Поцеловать тебя, — едва слышно договаривает Рома. Олег поворачивает голову. Выдыхает нетерпеливое: — Ну так целуй. Рома держит его лицо ладонью. Обводит пальцем скулу. Дышит в рот. — Целуй-целуй-целуй, — сбивчиво шепчет-просит Олег. Рома сжимает веки. Губы у Олега шершавые. Горячие. А во рту — мокро, мягко, язык скользит по языку, движется лениво, раззадоривая. Олег выскуливает, кажется, его имя. Переворачиваясь, нависает, рёбрами трётся о рёбра, пальцы с нажимом гладят Ромину шею, Роме тяжело, Роме не дышится, Роме и не надо, совсем не надо, ведь можно зарыться пальцами в волосы, оттягивать, слышать довольное мычание, можно пройтись по затылку, уловить, что Олегу нравится, что Олег выгибается, что Олег… Можно так много. Олег тянет в его губы: — Ром, Рома, Ро-о-… Рома глотает собственное имя, сталкивается зубами. Помогает Олегу стянуть с себя футболку, чувствует губы на шее, частит вдохами-выдохами, чувствует, как пальцы оглаживают рёбра, а за ними тянет, ноет, и — скручивается, когда Олег целует его куда-то между. Рома приподнимается, Рома хватается пальцами, стаскивает футболку, оглаживает горячую кожу на пояснице, скользит пальцами выше, губами — к шее, слышит Олеговы полувсхлипы-полустоны, думает — ни о чём. Думать не получается совсем. Только чувствовать. — Вот так, — шепчет-дышит Олег, устраиваясь на Роминых бёдрах, обнимая рукой за шею, второй — шелестя тканью треников. — Ты же… да? — Я же да, — выдыхает в его губы Рома. Пальцы находят Олегову ладонь внизу, сталкиваются, лезут под ткань. Олег тычется носом Роме в висок. Выгибает спину, отирается животом о живот, двигает пальцами, гладит-нежит, срывается — в самое ухо — на стон. Голову кружит. Внутри мелко дрожит. А на веках — цветёт-пестрит пятнами. И после дышится с трудом. Олег наваливается, прижимается, целует смазанно. Льнет под ладонь, отирается щекой о щеку. — Это… — сипит он. — Немного по-пидорски, — улыбаясь в его губы, заканчивает Рома. Олег смеётся. Засыпает, устроив голову на Ромином плече. «И я попал в сеть, и мне из нее не уйти». Рома перебирает между пальцами чужие кудри, прикрывает глаза. «Твой взгляд бьет меня, словно ток». И, соскальзывая в сон, он слышит: «Звезды упав, все останутся здесь, навсегда останутся здесь». Утром они делают вид, будто всё как всегда. Просыпаются рано, жалуются на синяки, Рома смеётся, пальцем показывая на рдеющие пятна у Олега на шее: — Вот это тебя комары покусали. Олег смотрит из-под ресниц, улыбаясь. Скоро подтягиваются ребята, чешут руки, жалуются на похмелье. — Как спалось? — интересуется Антон. — Так себе, — говорят Олег и Рома. Пока остальные умываются, Рома вновь разводит костёр, а Олег заваривает чай и нанизывает на шампур сосиски. — Красиво здесь, — бросает между делом он, смотря на стоящий над озером густой туман. Рома согласно мычит, бездумно лязгая зажигалкой. — А знаешь, что ещё красивое? — спрашивает Олег. Губы тянутся в хитрой улыбке. Рома отводит взгляд. — Подрумянившиеся сосиски, — заканчивает Олег. Рома закатывает глаза, бросая в смеющегося — чересчур — ярко Олега шишку. Завтракая, они разговаривают о планах на день, кто-то предлагает вечером погонять мяч на стадионе, кто-то соглашается, Рома говорит: — У меня мама, — переводя взгляд на Олега. — Вообще никак. — А у меня бабушка, — подхватывает Олег. Ребята только пожимают плечами. Обратно собираются быстро, пока запихивают всё в багажник, Рома смотрит на пасмурное небо, на серые груды облаков, откладывая в памяти детали. Рома уверен, что будет возвращаться в этот день ещё не раз. Его сажают за руль, потому что Денис: «Пиздец, Николаич, башка раскалывается» жалуется на невозможность сконцентрироваться на чем-либо, кроме своей больной головы. Играет негромко радио, тарахтит мотор. Рома изредка поглядывает в зеркало заднего вида, выхватывая взглядом светлые глаза за линзами очков, смотрящие в окно. Изредка Олег ловится, распахивает глаза и — улыбается ими. До гусиных лапок вокруг. — Мне до двенадцати надо тачку Игорьку вернуть, — говорит Егор с заднего сидения. — До рынка довези, оттуда дойдёте пешком. Рома согласно кивает. От рынка до дома пешком минут десять, ему не в тягость. Разве что появившееся из-за туч солнце не прельщает таскаться по душным-людным улицам. Особенно с похмельем. Останавливаются на парковке, вываливаются наружу. Со стороны рынка смердит рыбой. Рома морщится. — Хорошо отдохнули, — улыбается Олег, жмёт поочередно руки. — Свидимся на днях. — А то, — кивает Антон, приобнимает Рому с Денисом и лезет обратно в машину. — Игорьку привет, — говорит Денис. Антон с Егором кивают, заводят мотор и выезжают на дорогу. Денис провожает их взглядом, Рома широко зевает. Солнце жарко лижет щёки. — Я до палатки за похмелом, — делится Денис, когда они минуют пестрящий запахами-цветами-голосами рынок и выходят к берегу Днепра. — Вы как? — Мне нормально, — отвечает Рома, дыша влажным воздухом. — Да и мне, — вдогонку говорит Олег. Денис тяжко вздыхает, почесывая затылок. Морщится на солнце, всю дорогу до палатки что-то бормочет себе под нос. Олег даже что-то отвечает, Рома идёт молча, оглядывая улицы-дома-людей. Только потом прощается, похлопывая Дениса по плечу. — Ты какого обратно? — интересуется Денис напоследок. — А то моим, может, опять на дачу приспичит. Вдруг не свидимся. — В первых числах августа, — отвечает Олег. Рома, кажется, слышит в его голосе тоску. — Ну, не пропадай, — улыбается Денис. Олег улыбается в ответ. Роме почему-то щиплет глаза. Распрощавшись с Денисом окончательно, они сворачивают в переулок, идут дворами, Олег увлечённо рассматривает кривые надписи на пожелтевших стенах и яркие граффити. — «Павер, ня гераін нас заб’е, мы адзін аднаго заб’ем», — читает он на соседней двухэтажке. — Это Астапова, — скалится Рома, обводя взглядом чёрные буквы. — Как обдолбится — делает грязь. — А ты? Рома переводит взгляд на Олега. — Делаю грязь? — фыркает. — Долбишь? — интересуется Олег. Желудок противно сводит спазмом. — Бывало, — не врёт Рома. — Только потом всех наших пацанов закрыли. А у левых брать — хуйня идея. Олег хмурится, жуёт губы. — А я вот не пробовал, — делится он. — Да и не хочется. Рома подходит ближе, ведёт ладонью по чужому плечу. — Не героин нас убьёт — мы друг друга убьём, — вполголоса говорит он. — Иди нахуй, Ром, — невесело говорит Олег, но руку не отдёргивает. — Это не смешно. Рома заглядывает ему в глаза, смотрит непонимающе. — Что не так-то? Олег прижимается боком к его боку, сверлит взглядом стену. — Не хочется однажды узнать, что кто-то из вас сторчался, — объясняет он. — Что ты сторчался. Рома шумно выдыхает. И — смазанно — целует Олега в висок. — Не забивай голову, — хрипит он ему в ухо. — Всё хуйня. Они минуют испещренные маркерами стены, Олег заглядывает домой, Рома мнётся на лестничной площадке, слушает звонкий голос сквозь приоткрытую дверь, вкратце рассказывающий о поездке, отказывающийся от супа и говорящий, что останется сегодня у друга. Скрипят шарниры, звякают ключи. Олег сменил белую майку на чёрную, а синие «адидасы» — на красные кеды. — Что делать будем? — спрашивает он, улыбаясь. Рома скользит взглядом по открытым ключицам. — Ничего? — предлагает-спрашивает он. Ничего и не делают. Добираются до Роминой квартиры, перекусывают наспех приготовленной яичницей, устраиваются на балконе с сигаретами и кассетником. Рома включает Кино. Олег дымит, рассматривает рисунки в Ромином блокноте, листает альбомы с фотографиями, чему-то смеётся, переспрашивает, что за песня, закуривает третью, прижимается плечом к плечу, тычет пальцем в малиновый закат, помнишь, угли малиновыми были, и звёзд — тьма, и ты пьяный-пьяный, и стрекотало, и палатка, и шишки, и… — И мы, — тихо говорит Олег, выводя пальцем узоры на Роминой ладони. — И хорошо после. Страшно немного. Странно. Но — хорошо. — Хорошо, — соглашается Рома, не в силах сказать что-то ещё. — Я вообще думал, — продолжает Олег, опустив голову, — что это не взаимно, типа. Думал, ты это всё в шутку. По-дружески там, по-братски, ну и… — Олег, — прерывает его Рома. Олег заглядывает ему в лицо, смотрит пристально. — Прикинь, я даже не думаю, как пережить ещё один ёбаный день, — говорит Рома, закурив. — Потому что появился ты. Губы у Ромы тянутся в улыбке. Внутри чуть дрожит, ворочается, он думает, говорить-не-говорить, говорить-не-говорить, и всё-таки: — По́шло и хуёво, но ты солнце. Рома выдыхает в чёрное небо. Скашивает взгляд. — Если я солнце, то ты небо, — говорит Олег. Глаза распахнуты, губы дрожат. Можно эту дрожь поймать. Примять губами губы, почувствовать, как Олег расслабляется, обхватывает руками за шею, улыбается, чтобы выдохнуть: — Как-то это по-пидорски. Рома хрипло смеётся, щёлкнув его по лбу. — Всё немного по-пидорски, Олежек. Недели текут размеренно. Солнце за окнами палит невыносимо, палит прямиком в затылок, красит Ромину кожу в тёмный, Роме совсем не идёт, Рома мучается ночью, но Роме — плевать. Пусть и по залитым палящим и душным улицам, но с Олегом. Подрываясь с самого утра, пихая в рюкзак олимпийку, зажигалку, пачку сигарет и кассетник, он идёт к уже изученной от и до двухэтажке, смолит, топчется на месте, чтобы через пару минут пойматься тонкими руками и улыбнуться ярко-ямочково. Олег заразен. Улыбкой, энергией, смехом, энтузиазмом выше крыши и чем-то ещё. Во всём — в сигарете одной на двоих, разговорах у реки, негромкой музыке на коробке, взглядах, руках, коленях, губах — всегда есть что-то ещё. Есть что-то ещё, чему Рома не может — боится — дать название. Рома боится признаться даже самому себе. Рома боится того дня, когда всё рухнет. Останется только воспоминанием. Фотографией в расфокусе, сделанной Олеговой бабушкой на пленочный фотоаппарат. Рома — панически — боится не пережить. Поэтому «тот день» откладывает в мыслях в долгий ящик, концентрируясь на Олеге, что сидит с ним рядом на лестничных ступенях замызганного подъезда и загоняет за хип-хоп. На Олеге, что едет по грунтовой дороге на велосипеде, часто оборачиваясь, чтобы улыбнуться или что-то выкрикнуть. Олеге, что целует его порывисто за домом, лезет холодными руками под футболку и шепчет жаркое: «Рома-Рома-Рома». — Бабушка звала тебя на ужин, — говорит Олег после чуть ли не каждый вечер, — зайдёшь? Рома всегда согласно кивает. Пусть и не голоден. Пусть и от заботы дряхлой Евгении Павловны, от затхлости квартиры, от борща и рассказов об умершем ещё на фронте дедушке Олега становится тошно. Но Роме нравится быть рядом. Рома хотел бы растянуть момент, но время идёт своим чередом. Скоро возвращается мама. Мама, оглянув его с пяток до макушки, говорит: — Да ты посвежел, — и улыбается до гусиных лапок у глаз. — Без меня лучше? Рома мотает головой, зарывается носом в мягкое плечо и отрывисто моргает. К горлу подкатывает тошнота, а за рёбрами что-то бу́хается. Тяжелеет в животе. — Курить бросил, — тихо отвечает Рома. Мама ласково гладит его по голове. — Это ты молодец, — отзывается она. Но курить Рома не бросает. Стреляет во дворе, выпрашивает у Дениса, покупает поштучно в универмаге, если наскрёбывает мелочь. Курит по две за раз. Чувствует на языке горечь. Та течёт по горлу, стягивает внутренности. Рома не уверен, что дело только в сигаретах. Горечь эта почти летает в воздухе, горечь заразна. Потому что Олег кривится, отказывается от пива в компании, отказывается от предложений Ромы съездить в лес, отказывается слушать музыку. И от этого — горче. Или горше. — Давай просто посидим где-нибудь вдвоём, — говорит Олег, бледно — неправильно — улыбаясь. — Давай, — соглашается Рома. Сидят на заброшке недалеко от дома, курят, свесив ноги вниз. Рома тычется носом в чужую шею и молчит. И кажется ему, что Олегова кожа пахнет солнцем. — Я уезжаю послезавтра, — вспарывает тишину Олег. Рома обнимает его за плечи, пальцами вцепляется в ткань футболки. — Я приду проводить тебя, — говорит он, не зная, что ещё сказать. — Хочешь, чтобы я расплакался, как девчонка? — улыбается Олег, нервно разглаживая складки на джинсах. — Хочешь, чтобы я расплакался прямо сейчас? Олег выдыхает прерывисто, поджимает губы. Смотрит тоскливо. Так, что внутри что-то с треском обрывается. — Не надо, Ром, правда, — просит Олег, губами прижавшись к Роминой щеке. — Лучше приходи завтра утром, бабушка собралась в сад. Рома прикрывает глаза, подставляется под губы-пальцы и кивает. — Приду. На заброшке они сидят до вечера, говорят о чём-то отвлечённом. Олег всё же соглашается послушать музыку, выбирает Мишу Горшка. Рассказывает, что раньше слушал долго и много, записывал тексты в тетрадках, захлёбывался, думал-думал-думал. Искал что-то. Но не нашёл. — Поэтому сейчас слушаю рэп, — говорит он, чему-то смеясь. И смех его звоном отдаётся в ушах. Шелестит в памяти. Отзывается теплом в груди. И пока ночью Рома слушает подаренную кем-то кассету Океана Ельзы, он слышит, как Олег смеётся. «Вiдпусти, я благаю вiдпусти, бо не можу далi йти я, вiдпусти, я благаю вiдпусти, я не хочу бiльше йти». И как сам он — плачет. Утро оказывается солнечным. Рома морщится, отмахивается от света, свешивает тяжёлую голову с кровати. Таращится в потолок. В воздухе плавает пыль. В кухне мама гремит посудой. Рома встаёт, проскальзывает в ванную, стоит недолго под душем, в голове роятся мысли, он отмахивается и от них, отвлекается на мамину болтовню, на пюре с котлетой, да, жара заколебала, чай не буду, добавки не нужно, с Денисом всё хорошо, о папе ничего не слышно. — Ма, — говорит Рома, бахая тарелкой о раковину. — Вернусь вечером. Дела кое-какие. — Аккуратнее только, — отзывается мама, вытирая руки о полотенце. — Знаю я твои дела. Рома напоследок обнимает её за плечи и вылетает из квартиры. Старается идти, но всё равно срывается на бег, ловит губами воздух, боится, что не успеет, боится, что опоздает, боится, что не застанет. Трещит подъездная дверь, дзинькает звонок. А что, если уехал? Жмёт на кнопку, слушает звон. А что, если бросил? И ещё-ещё. А что, если…? Дверь распахивается, едва ли не сшибая с ног. — Привет, — улыбается запыхавшийся Олег. — Извини, я… Рома смотрит в глаза напротив и — выдыхает. Зря боялся. Олег охает, когда Рома привлекает его к себе. Сжимает в пальцах эту дурацкую — охуенную — майку, губами в губы, языком скользя по языку, прижимая к себе крепко, ревностно, болезненно, ловя на шее чужие пальцы, ловя чужое дыхание и — смех. — Ну ты псих, — урчит Олег куда-то в подбородок, проводит ладонью по волосам. — Соскучился, что ли? — Что ли, — соглашается Рома. — Я тоже, — улыбается Олег. Рома стаскивает кеды, кидает на тумбу рюкзак, ловится Олеговыми пальцами за руку. — Я чай заварил, не хочешь? — интересуется он, ведя вглубь квартиры, мимо серванта с хрусталём, узорчатого ковра на всю стену, продавленных кресел и пожелтевшего торшера. — Хочу, — отзывается Рома. Кухонные стены давят жёлтым, солнце скалится в окна, мажет полосами по Олегову лицу. Пахнет картошкой. И чаем с бергамотом. — Бабушка его, блин, обожает, — жалуется Олег, ставя кружку на стол. — А я терпеть не могу. — Чай как чай, — отвечает Рома, отхлёбывая. — Чай — не водка, — фыркает Олег, налегая на подоконник. — Увы. Сидят в тишине. Рома глазеет на шкафчики, на тумбочки, на растущий на холодильнике лук, на Олега. Он стоит, рассматривает собственные пальцы на ногах, отмахивается от лезущих в глаза кудрей. Убирает за ухо. По-девчоночьи даже как-то. А после поднимает голову, смотрит на Рому, светлые глаза глядят прямо, но Рома замечает волнение, замечает смятение, замечает что-то ещё. Что-то ещё. — Слушай, Ром, — начинает он, подходит к столу, садится рядом, доставая из кармана шорт блокнотный листок. — Вот. Рома смотрит на желтоватую мятую бумагу, переводит взгляд. — Это что? — Это адрес мой в Витебске, — поясняет Олег. — Я подумал, может, захочешь как-нибудь написать. Рома отводит взгляд, запивает ком в горле чаем. Вертит в руках адрес, обводит пальцем кривоватое «210015, Калинина 23, кв. 18» и кивает. — Я не… — продолжает Олег нерешительно. — …хочу просто так оставлять всё. Рома сжимает губы. Чувствует теплую ладонь Олега в своей, улыбается через силу. — Я напишу, Олежек. Олег кивает. Стискивает пальцами пальцы и молчит. Моргает отрывисто в пол. — Ты же не собираешься плакать? — шутливо спрашивает Рома, тянется носом к щеке, трётся о кожу. — Не знаю, — отвечает Олег. В голосе его Рома слышит растерянность. Слышит — урывками — горечь. — Не вздумай, — строго говорит он, ласково убирает прядь за ухо. — Без меня реви, сколько хочешь. А при мне — не вздумай. Олег шмыгает носом, жмурится, тянется за поцелуем, путается пальцами в волосах. Рома слизывает с его губ соль. Вытирает щёки. — Дурак, — произносит мягко, чмокает в открытое плечо. — Сам дурак, — улыбается Олег сквозь слёзы. Рома выпивает залпом чай. Встаёт, потягивается, оглядывает сгорбившегося на стуле Олега и говорит: — Может, до палатки? Олег смотрит ему в глаза. — У бабушки есть домашнее вино. — Вино — не водка, — замечает Рома. — Креплёное, — добавляет Олег. Вино так вино, думает Рома. Устраиваются в Олеговой комнате. Рома достаёт кассетник, включает что-то, рассматривает увешанные плакатами из журналов стены, рассматривает фикус, стоящий на полке, рассматривает выступающие Олеговы позвонки на шее, пока тот разливает по гранёным стаканам вино. — Бабушка пизды не даст? — заботливо интересуется Рома, принимая стакан. — Даст, — улыбается Олег. Пьют не чокаясь. Рома кривится. — Охуеть, конечно, — говорит он. Олег только смеётся. Стакан — и хорошо. Внутренности окутывает теплом, а голову — ватой. Сначала говорят о чём-то, кажется, о родителях, Рома рассказывает о маме, о заводе, о пельменях. Говорит: — А батя — ебаный алкаш. Олег кивает-кивает. Ещё полстакана — и он уже держит Олега за руки, двигается неумело, топчет голыми ступнями пол и кричит: — Я бездельник, у-у-у, мама, мама! Олег смеётся, Олег подхватывает: — Я бездельник, о-о, мама, мама! Рома думает, что Олег танцует куда лучше. Движения у него — плавные и мягкие. Кошачьи. — Пустынной улицей вдвоём с тобой куда-то мы идём! — кричит Олег, широко открывая рот. — И я курю, а ты конфеты ешь! — продолжает Рома. Олег смеётся, прижимается, обхватывает за шею. — М-м-м, восьмиклассница-а-а, — пропевает он в Ромины губы. Губы у Олега кисловато-сладкие. Сам он горячий, пылкий, обнимается, кусается, чуть дрожит. — Бабушка вернётся только вечером. И дыханием — тоже дрожит. — Окей, — тихо отвечает Рома. Рома не глупый. Рома всё понимает. Колени тонут в мягкости матраса, пружины взвизгивают, Олег этому смеётся, Олег валится, тянет руки, стаскивает с Ромы футболку, прикусывает кожу у ключиц. — Ай, — вырывается у Ромы. — Извини, — неловко-виновато шепчет Олег. Языком зализывает укус. Дышит в изгиб шеи, пальцами ведёт по лопаткам. — Ты приятный, — зачем-то говорит Олег, целует куда-то за ухо, Рома жмурится, Рома стягивает с него майку и — с грохотом — опрокидывает на кровать. — Не пизди, Олежек, — ласково просит Рома. Олег — ярко-ярко — смеётся. Рома сжимает в пальцах покрывала, нависает, целует в ключицы. Ведёт носом по шее. Прихватывает губами кожу. Ловит краем уха тихое мычание. И — отстраняется, садится, смотрит. Пальцы у Олега дрожат, грудная клетка поднимается, раздувается, и — резко — опадает, проступают рёбра. Плечи острые. А живот бледный, напряжённый. — Ты красивый, — говорит Рома. Пальцами скользит по бокам, оглаживает плечи, вжимается грудью в грудь. Сердцу — тесно. Шумно, близко, тяжело. — Ты красивый, — шепчет Олег в его рот, вылизывает губы, пальцами оглаживает родинки на спине. — Я красивый, — дышит Рома, улыбаясь, — и ты красивый. Олег вновь смеётся, выгибается, обхватывает лодыжками, прижимает ближе, бёдра к бёдрам, выстанывает в шею: — Мы оба красивые, — и подаётся навстречу. Рома кусает, улыбаясь, в плечо. Шумно дышит, возится с джинсами, выворачивает руки, выворачивает тело, Олег не отпускает, Олег лезет целоваться, Олегу нравится мешать, нравится извиваться, нравится не поддаваться под пальцы. Рому не раздражает — Рому заводит. — И что ты, такой красивый, сделаешь? — смеётся Олег, пьяный-пьяный, успевающий губами прижиматься куда попало, ладонью вести по животу и ниже. Рома на это ничего не отвечает. Рома — резковато — целует Олега в шею, урчит-рычит, довольно морщится, слыша невнятное мычание. Пользуясь растерянностью, стаскивает, наконец, джинсы и Олеговы шорты. Тянет вниз бельё. Кидает куда-то на пол. Олег чуть стыдливо сводит колени, смотрит прямо в глаза, рот приоткрыт, глотает воздух. Глаза у Олега светло-зелёные. На переносице — если присмотреться — розоватые следы от очков. Россыпь летних веснушек на носу. — Ром, — шепчет-зовёт Олег. — Всё нормально? Рома сглатывает, кивает, оглаживает ладонью бёдра, нежную кожу внутри, костистые колени. — Засмотрелся, — говорит Рома. И слышит — чуть нервный — смех. Целует мягко в щиколотку. Ведёт губами выше, ловит вдохи-выдохи, языком цепляет родинки. Внутри едва дрожит. Холодеет. Трепещет. И — сжимается, рвётся, стоит пройтись ладонью по напряжённому, мокрому, нежному, скользнуть вниз, и — вверх, услышать, что Олегу нравится, почувствовать, что Олег выгибается, пальцами ловит Ромины волосы, проводит нежно, зарывается, дышит шумно. Рома медлит. Рома не уверен, что действительно понял правильно. Рома не уверен, что справится. Рома не уверен, что это нужно Олегу. Но Олег: — Давай, Ром, — почти развеивает его сомнения. — Уверен? — уточняет Рома, усаживаясь между колен, мягко — ненавязчиво — разводя чужие ноги в стороны. — Я лежу перед тобой враскорячку, — ехидничает он. — Хуй знает, уверен ли я. Рому — со смешком — отпускает. Он наваливается, ловит Олеговы губы своими, отфыркивается от волос, Олег мычит, чмокает в подбородок. — Мне тоже страшно, — делится Олег. — Пиздец как страшно, — выдыхает Рома. Сердце в груди суматошливое. Отстукивает в запястьях. Отстукивает в пальцах, которые Рома — обстоятельно — облизывает. — Сексуально, — улыбается Олег. Рома с шлепком опускает ладонь на его задницу, ловит удивлённо-довольное «ох», говорит: — Прекрати пиздеть, Олежек. Олег смеётся и — замирает, когда пальцы касаются его внизу. Рома гладит-нежит, смотрит на Олегово лицо. Аккуратно — Олег жмурится — толкается внутрь. Медленно. Жарко. Волнительно. Рома пытается выровнять дыхание, свободной рукой гладит чужие бёдра, наклоняется, выгибается, целует смазанно в выступающие косточки. Двигает пальцами, проникает глубже, и — ещё, Олег сжимает губы, дышит носом, шумно, горячо, влажно, и — ещё чуть — глубже. — А…ай, — хнычет Олег. И — немного неуверенно — подаётся бёдрами навстречу. Роме уже не страшно. Рома увереннее двигает пальцами, ловит Олеговы руки, чмокает в запястье, слышит полустоны-полувсхлипы, Роме тяжело дышать, Роме хорошо, Роме глаза заливает солнцем, он фыркает, щурится, выдыхает, а Олег: — Идём-ко-мне, — притягивает его к себе, Рома падает, целуется, обнимается, кожей скользит по коже, кусается, смеётся чему-то. Олег вертлявый, шумный. Олег переворачивается на живот, руку заводит, тянет Рому на себя, Рома понимает, Рома наваливается, немного неловко, немного неудобно, немного-много приятно, и потом — с вырвавшимся выдохом — хорошо. Олег топит лицо в подушке. Олег поскуливает. Рома зарывается носом в его волосы, неуверенно толкается. Глотает ртом воздух. Целует во влажную макушку. Вжимает Олега в кровать. Олегу не хватает воздуха, Олег дышит рвано, пальцами стискивает покрывала, прогибает спину, подставляет шею, мычит что-то невнятное. Олег внутри горячий, тугой, Олег под ним, Олега много, много-много-много. У Ромы от осознания этого кружится голова. Рома двигается, жмурится, кожей отирается о кожу, целует в затылок, облизывает по контуру татуировку, руку просовывает, гладит Олега внизу, ведет по коже, и глубже, и быстрее, и ярче. На веках полыхает солнце. За рёбрами полыхает сердце. И после — мокро, лениво. Рома валится на бок, прижимается, рукой ведёт по Олегову животу, гладит, в плечо целует, Олег хнычет, Олег вздрагивает, чтобы следом — выгнуть шею, поймать губами губы и — улыбнуться. — Всё-таки как это… — выдыхает он. — По-пидорски, — заканчивает Рома. Ловит смех. Обнимает, притискивается ближе, носом утыкается в затылок. Дышит. Олег гладит пальцами его предплечья, переплетается лодыжками, жмётся поясницей к животу. — Это приятно, — вполголоса продолжает Олег, — ну, типа, чувствовать тебя внутри. Рома мычит смущённо, прикусывает кожу на шее. — Ты же не прекратишь пиздеть, да? — уточняет он. Олег смеётся. Ярко и совершенно по-особенному. — Не-а. И не врёт. Говорит о чем-то отвлечённом, кажется, о школе. Об оценках. О белорусской литературе. О математике. Рома слушает вполуха, смотрит сквозь ресницы на ходящую туда-сюда челюсть, на аккуратную мочку уха. Дышит волосами. Запоминает каждый изгиб. Ведёт ладонью по загорелому плечу, перебирается на рёбра, к груди, и — выше, шутливо прикрывая Олегов рот ладонью. Ловя возмущенный стон. Ловя — дрожью — мокрый язык между пальцев. — Фу, — улыбается Рома, поворачивает Олегово лицо к себе. — Какой ты противный. Олег щерится, разворачивается, прижимается. — Какой ты скучный. Руки ложатся на лопатки, чуть сжимают. — Пиздабол, — продолжает Рома, улыбаясь. — Наркоман, — не отстаёт Олег. — Задрот. — Говнарь. Рома деланно охает-ахает, ведёт пальцем по щеке. — Красивый. Олег смотрит из-под ресниц, облизывает губы. — Нежный. — Лю-, — и осекается. Олег хлопает глазами. Дышит чаще. — …бимый? — полувопросительное. Рома прикрывает глаза. Носом трётся о скулу. И шепчет: — По-моему, я влюбился. Олег улыбается смущённо. — В кого? — шепчет в ответ. Рома отфыркивается, прикусывает — Олег смеётся — его за нос. — В одного восторженного долбоёба. — О, — произносит он. — По-моему, я тоже. — Да ну? — хмыкает Рома. — Ага, — соглашается Олег. — Удивительный уебан с кучей родинок. Рома мягко улыбается, запускает пальцы в спутанные кудри. — Если б мог, — дышит Олег в его рот, — облизал бы каждую. В животе теплеет. Зашедшееся сердце отстукивает в ушах, перекрывает звуки. — Куча маленьких опухолей, — отвечает Рома. — Хули тут восторгаться. — Нихуя ты не понимаешь, — отмахивается Олег. — Ты красивый. Рома смеётся. Говорит: — Ты красивый. — Мы оба красивые, — подхватывает его смех Олег. Роме кажется, что лежат они так полдня, больше, чем болтая ни о чем, перехватывая поцелуи. Солнце расцвечивает стены, рисует тенями. А после — красит комнату в красный. К этому времени они всё-таки встают, приводя в порядок себя и кровать. Убирают початую бутылку обратно в сервант. Скоро возвращается бабушка, бабушка охает, целует звонко Рому в щёку, обещается приготовить привезённых с огорода кабачков. — Жуков колорадских тьма, — жалуется бабушка меж делом. — Кто б помог собрать. Рома сидит на стуле, скашивает взгляд на участвующего в разговоре Олега. — А соседка, Нинка-то, — продолжает она. — Деда Ваську схоронила. У четверг ещё-сь. — Жалко, — искренне говорит Олег. Ужинают кабачками и чаем с конфетами. — Олежка-то мой завтра у Витебск, — вздыхает бабушка. — Тяжело-сь. Хоть не скушно, и по хозяйству, а поможеть. И мне, и Ромке без друга-то. Хорошо сдружились, чего-сь раньше-то не гуляли? Рома глотает чай. Перед глазами — крепкая спина и разметавшиеся по подушке волосы. — Хорошо сдружились, — соглашается он. Олег улыбается. — Я бы и не уезжал, ба, — вклинивается Олег. — Тут хорошо. Рома доедает третью конфету. Смотрит в пол. В прихожей он слишком медленно шнурует кеды, сгибает аккуратно листок с адресом, кладет во внутренний карман рюкзака и со звонким: — Евгения Павловна, счастливо! — выходит в подъезд. Олег натягивает сланцы на ноги и выходит следом. Спускается, ловит Ромины пальцы и чересчур крепко сжимает. Трётся плечом о плечо. И вдруг говорит: — У Яўгеніі Паўлаўны суставы ні да чорта. Наведвае. Рома улыбается, тянет дверь и выходит на улицу. В нос бьёт тёплый вечерний воздух. — Чего это ты? — спрашивает Рома. — Бабушку наслушался, — улыбается Олег. Рома смотрит вверх, на кружащих у фонаря мотыльков, на небо. На груду облаков. Розоватые отсветы. — Навещу, — обещает Рома. Олег держит его за руку, прижимается ближе, чмокает в подбородок. — Абнімі мяне, — просит он. — Як пажадаеш, — отвечает Рома, мягко обхватывая Олега за плечи. Олег смеётся. — У тебя лучше получается, — говорит он. — Мне кажется, я как-то глупо звучу. Рома касается губами его лба. — Охуенно звучишь. В кустах стрекочет-шуршит. Гудят фонари. Где-то там, за двухэтажкой, за заброшкой, за горизонтом — шумит дорога. Рома жмурится. Олег дышит ему в шею взволнованно, комкает футболку. — Ещё секунду, — просит он. Рома проводит ладонью по чужой макушке. — И ещё секунду. Фыркает. Привстает на носки, целует в скулу и шепчет на ухо: — Ром. Рома сжимает его в руках крепче. — Я цябе кахаю. Рома жмурится. — І я цябе. Ночью Рома лежит в тишине. Время движется тягуче-медленно, он ворочается, перекатывается с бока на бок, с живота на спину, сжимает в пальцах одеяло. То душно, то холодно. Уснуть никак не удаётся, пусть и очень хочется. Закрывая глаза, он будто видит молочный туман над озером и серые громады облаков на небе. Слышит Дениса, слышит чей-то смех. Чувствует руки на своём теле. Открывает глаза. Щупает пустоту рядом с собой. Смотрит в потолок. И вновь сжимает веки. Представляет утро, рассветное солнце мажет светом по открытым плечам, представляет шумную-людную станцию. Олег сонный, волосы кое-как собраны, бабушка рядом суетится, перебирает морщинистыми пальцами. А после он улыбается, чему-то смеётся, обнимает её крепко и скрывается в электричке. Сидит на вишнёвом сиденье, смотрит в окно. И думает о чём-то. Может быть, о дороге. Может быть, о предстоящей учёбе. Может быть и о Роме. Рома вновь переворачивается, топит лицо в подушке, дышит часто. И, кажется, засыпает. Утром он кидает мокрую наволочку в стирку и старается не думать об этом. Жизнь возвращается в привычное русло. Рома вновь висит на коробке с пацанами, таскается по улицам, пьёт водку, запивает пивом, курит хуйню, занюхивает хуйню, изредка бьёт знакомым, сидит подолгу в комнате с пепельницей и пачкой, слушает что-то. Не думает ни о чём. Отвлекается на всё подряд. На маму с её грядками, пельменями и консервами, на Дениса и его истории, на музыку, эскизы, наброски в тетрадке. Иногда Рома рисует чьё-то лицо. Чьи-то светлые глаза и улыбку. Чьи-то кудри. Чьи-то открытые плечи. Комкает листок. Щёлкает зажигалкой и — смотрит на лижущее бумагу пламя. Иногда Роме снится пустая электричка, он сидит с кассетником, сжимает в руках олимпийку, оглядывается на хвойные стены за стёклами. Рома уверен, что на следующей станции войдёт Олег. Но Олега нет. Ни на следующей, ни на какой-то ещё. Олега нет нигде. Просыпаясь, он вспоминает, что это всего лишь сон. И старается — очень — не думать об этом. Но мысль временами соскальзывает. Живёт сама по себе, настойчиво сидит в голове. Гасится водкой. Рома пьёт шот — сразу становится хорошо. Даже весело. Он думает: «Мне не больно». Думает: «Мне никто не нужен». А после, валясь на кровать, ловит губами воздух, жмурится до боли и думает: «Кроме тебя». Рома встречает Ксюшу. Он ходит с мамой по рынку, плетётся следом лениво, пока та останавливается у прилавка, выбирает придирчиво арбуз. А Рома вертит головой, осматривает людей и — встречается взглядом с Ксюшей. Ксюша не одна. Ксюша держит за руку коренастого пацана, в котором он позже узнаёт Валеру из тридцать восьмой школы. Рома сглатывает. Смотрит виновато. Одними глазами пытается что-то сказать. — Ром, дыню не хочешь? — окликает его мама. Рома оборачивается, говорит: — Не хочу. И после находит взглядом только чужую спину. Но Ксюша поворачивает голову, смотрит ему в глаза и — улыбается. Рома улыбается ей в ответ. Ломко и тускло. Жить — чуть-чуть — становится легче. Утром он просыпается от того, что хлопает дверь. Трёт глаза. Слушает, как мама ходит по кухне, гремит посудой. Вздыхает, натягивает спортивки, шлепает босыми ногами по полу. — Мам? — зовёт он, останавливаясь в проёме. Мама сидит, сложив руки на столе. Смотрит в пустоту. — Что-то случилось? — напрягается Рома, садится напротив. Мама кусает нервно губы. Мама говорит: — Папа умер. И срывается на слёзы. Рома сжимает зубы. Сжимает руки в кулаки. Смотрит, как течёт тушь по маминым щекам, как дрожат плечи, как она прячет лицо в ладонях. — Как это — умер? — выдыхает Рома. Папа умереть не может. Папа квасит беспрерывно, но не умирает. Папа пропадает хуй пойми где, но не умирает. Ведь папа знает толк, папа лучше знает, папа знает обо всём! — Допился, — говорит мама. Рома опускает голову, смотрит на собственные пальцы, а те мелко дрожат. И сам он — дрожит. Не может проглотить ком, вставший поперёк глотки. — Ох, Ромочка, — шепчет мама. — Как же теперь это… как же теперь всё? Весь оставшийся день Рома заваривает маме ромашку, капает валерьянку, тычется носом в плечо и приглаживает ладонью волосы. Не отходит ни на шаг. Держит себя в руках. И только когда небо красится в чёрный, а мама забывается в беспокойном сне, он накидывает олимпийку на плечи, берёт зажигалку и проворачивает ключ в замке. Дышит. Идёт до палатки, покупает бутылку водки и сигареты. Сидит на детской площадке, пьёт залпом. Морщится. Тоскливо завывают качели. Мёрзнут руки. Он смотрит вверх, думает: «Зачем?» Зачем люди умирают? Зачем живут? Зачем, блядь, любят? Неверяще смахивает пальцами слёзы. И — резко — бьёт бутылку о прутья, та звенит, рассыпается, Рома подрывается, пинает оставленные кем-то пивные банки, грохает, глотает воздух, окрестности плывут, размываются, он кричит: — Блядь! Кричит: — Блядь-блядь-блядь! И, кажется, успокаивается. Папы больше нет. С папой не было лучше — с папой было никак. Без него — хуже. Пару дней Рома почти безвылазно сидит в комнате. Дома то и дело мелькают люди, мужчины в тёмных костюмах, женщины в чёрных платках, перешёптываются, молятся, говорят о чём-то с мамой. Рома слушает музыку. Изредка скашивает взгляд, чуть задерживается на табуретках, стоящих в гостиной. Не смотрит на гроб, возвышающийся на них. Рома сцепляет челюсти. Рисует что-то, курит в форточку. Он бы вышел сейчас из комнаты, грохнул кулаком по столу и рявкнул: «Уёбывайте отсюда нахуй!» Но Рома ничего не делает. Только громче звук в наушниках. На похоронах он стоит рядом с мамой, держит её за плечи. Смотрит на свежую яму. Солнце лезет в глаза. Кто-то крестится, кто-то вздыхает и качает головой, мама плачет, прижимается ближе. Рома говорит: — Скоро это всё кончится. Всё будет хорошо, мам. Мама не говорит ничего. Рома оглядывает светлое лицо в гробу. Парадный костюм. Сложенные по-покойному руки. Деревянный крест. Рома думает: «Это уже не папа». Думает: «И папой никогда не было». Горечь у Ромы сменяется на ненависть. Тоска — на ненависть. Боль — на ненависть. Никого в своей жизни Рома не ненавидел сильнее, чем папу. И никого так сильно не любил. Батюшка читает молитву, кто-то подходит, бросает пригоршню земли в могилу, кто-то отчаянно крестится, Рома оглядывает толпу, замечает поникшего Дениса и ребят, замечает, кажется, даже Ксюшу в чёрном платье, и — Евгению Павловну. Замирает. Закрывает глаза. И кажется ему, будто он сидит в электричке, смотрит по сторонам, гвалт-шум, тыдыхает вагон, он поворачивает голову и взглядом цепляется за светлые глаза. Олег ему улыбается немного грустно, тянет руки и обнимает за шею. Олег говорит: «Всё будет хорошо, Ром». Рома жмурится. Когда он открывает глаза, яма полностью завалена землёй. Толпа разбредается по машинам. — Мам, — говорит Рома дрожащим голосом. — Поехали. — Минуту, — просит мама. Он ждёт в стороне, закуривает. Подходят ребята, обнимают, хлопают по спине, зовут как-нибудь выбраться, покататься, посидеть. — Как-нибудь, — улыбается Рома через силу. — Не раскисай только, братишка, — просит Денис серьёзно. Рома кивает. Лезет в пачку за второй, когда рядом оказывается Евгения Павловна. Евгения Павловна грустно улыбается и протягивает руки. — Ох, Ромочка, — говорит она, — якое горе. Рома оказывается в тёплых объятиях. Прикрывает глаза. От Евгении Павловны пахнет уютом. И чем-то ещё. — Спасибо, что пришли. Она говорит что-то ещё, соболезнует, Рома отмахивается, интересуется её делами, здоровьем, узнает, не нужна ли помощь. Евгения Павловна только качает головой, улыбаясь. — Как Олег? — спрашивает он между делом. — Ох, да Бог его знает, — смеётся она. — Тоскуючи уезжал. Говорит, хорошо-сь здеся. Рома кивает. Отводит взгляд. — Ну ты заходи, Ромочка, чаем напоем, пирогами накормим, что-сь ты, як не ро́дный. — Зайду, — улыбается Рома. Провожает Евгению Павловну до машины, сам садится к маме, сцепляет руки, прячет между бёдер. Смотрит на несменяемый берёзовый пейзаж. И не думает. Ни о чём. На календаре двадцатое августа. По-прежнему солнечно. Рома курит в форточку, упирается рукой в подоконник. Слушает редкий шум машин. А после — тишину. Мама ушла с головой в работу, возвращается поздно вечером. Время и труд маму лечат. Рома пытался подрабатывать на стройке, но не задалось. Рома по-прежнему бездельничает, иногда собирается с ребятами, выезжает в загород, разок к Денису на дачу, разок даже заскакивает к Евгении Павловне. Та, как и обещала, угощает чаем с пирогами и жалуется на плохой урожай. Рома не спрашивает об Олеге. Рома — почти — и не думает о нём. Только изредка. Когда в стакане плещется водка, а в ушах играет Кино. Но почему-то думает сейчас. Тушит сигарету о пепельницу, садится за стол. Суёт в барахлящий кассетник кассету. Кино. Цой поёт:

«Я выключаю телевизор, Я пишу тебе письмо Про то, что больше не могу смотреть на дерьмо. Про то, что больше нет сил, Про то, что я почти запил, Но не забыл тебя».

Рома проводит ладонью по лицу. Со стола на него укоризненно смотрит свёрнутый пожелтевший блокнотный листок. Он его раскрывает, вертит в руке. Тянется за ручкой и бумагой.

«Про то, что телефон звонил, Хотел, чтобы я встал, Оделся и пошел, А точнее — побежал. Но только я его послал, Сказал, что болен и устал, И эту ночь не спал».

Стучит ею по столу. И почему он решил, что Олегу есть до него дело. Почему он решил, что Олег о нём не забыл? Может быть, ему хорошо без него. Может быть, он в полном порядке. Да и что он напишет? Что ему писать? Всё, что было между ними, не могло продолжиться. Было минутным. Спонтанным. Глупым. «Нет, не было», — думает Рома. И вырывает из тетради листок, сжимает в пальцах ручку. И пишет:

«Привет, Олежек. Хуй знает, зачем я тебе пишу. Может быть, ты уже забыл обо мне. Я, честно, пытался. Искренне пытался не думать о тебе. Думал, так будет лучше нам обоим. Думал, проще. Не так больно, как могло бы. Но вот я пишу тебе, а значит, нихуя не получилось. Больше не могу смотреть на дерьмо. Нет сил. Опять запил. Но не забыл тебя. Это Цоя слова, но я сам лучше не скажу. Если не слышал — послушай. Отличная вещь. Всё стабильно хуёво. Неделю назад похоронили папу. Инфаркт. Мама в работе, стараюсь помогать, поддерживать, но выходит плохо. Всегда думал, что мы без него жить будем лучше, а на деле оказывается, что я никого так сильно не любил, как папу. И ни по ком так долго не плакал. Но это лирика. На деле всё немного иначе. Не суть. Как твои дела? Как Витебск? Родители? Евгения Павловна, кстати, в здравии, виделись на похоронах. Заходил разок. Все хорошо у неё, разве что урожай ни к чёрту. Думаю, она бы передала тебе привет. А если без всей этой официозной хуйни, то я скучаю. Пиздец как скучаю. Надеюсь, что ты не держишь на меня обиду. Если не захочешь отвечать — я пойму. Не забивай этим голову. Прошлое прошло, или как оно там… В любом случае, я даже рад, что пишу это. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Скоро учёба ебучая, но тебе же она нравится. Так что успехов и всего вот этого. Учись на десятки. Поступи в МГЛУ. Я, может быть, тоже пойду в универ, поживём — увидим. Будь счастлив! Кахаю цябе. Твой друг, Рома».

Ставит точку. Выдыхает. И пропевает вслед за Цоем:

«Я жду ответа, Больше надежд нету. Скоро кончится лето Это».

Рома просыпается от будильника. Морщится, трёт глаза, а те слипаются, он думает: «Блядь», думает: «Ёбаное всё» и под мамин крик из кухни: — Ромашка, вставай! Опоздаешь! Поднимается с кровати. — Доброе утро, — говорит он, плетясь в ванную. — Суп будешь? — интересуется мама. — Только чай. В ванной он долго чистит зубы, ополаскивает лицо и смотрит в зеркало. Зализывает набок чёлку. Хмурится. — Хуйня, — цедит сквозь зубы. Но оставляет так, как есть. В кухне мама собирает сумку, красит перед зеркалом ресницы. — Ром, ты время-то видел? Рома лениво кивает, усаживается на стул, макает печенье в чай. — Ну опоздаю и опоздаю, — говорит он, откусывая. — Небо на землю не рухнет. Мама вздыхает, поправляет волосы и идёт в прихожую. — Цветы не забудь! — говорит она. — Ага, — соглашается Рома. Дверь хлопает. Рома облизывает ложку и допивает чай. Суёт в рот барбариску. Мнётся у шкафа в нерешительности. — Хуйня, — бормочет он, доставая тёмные брюки и рубашку. Переодевается. Кидает в рюкзак тетрадку и ручку, «Яву», зажигалку и какую-то мелочь. Достаёт из банки букет ромашек. Отфыркивается. Мама сказала: «Букет ромашек от Ромашки» и — засмеялась. В другом случае Рома бы закатил глаза, но тогда её смех подхватил. Мама, кажется, смеялась впервые за долгое время. И от этого было тепло. Рома натягивает новые кеды, бряцает ключами и выходит из квартиры. На улице пасмурно. Оживлённо. Он сворачивает в парк, ловит взглядом наряженных детей и их мамаш, мысленно закатывает глаза. Перекуривает у урны. — Роман Николаич, вы куда такой красивый? — раздаётся из-за спины. Рома чуть не роняет сигарету. Оборачивается. — В школу, Астапов, в школу! — улыбается он. Денис сам в костюме, смеётся, жмёт ему руку. Рома делится с ним сигаретой. — Одиннадцатый класс — это вам не просто так, — говорит Денис, когда они двигаются по аллее. — Скажешь тоже, — отзывается Рома. — Что то хуйня, что это хуйня. — Тамара Львовна сейчас весь мозг нам выебет, — вздыхает Денис. — И вот этими вот экзаменами, университетами. Какая ж это всё хуйня. Рома кивает. Топчет окурок. У школы толпа, они протискиваются, находят свой класс. Рома оглядывает пацанов и девчонок, те чуть больше похожи на людей, приветствуют их, расспрашивают о чём-то. — Как лето? — спрашивает довольный Вовка. Рома отводит взгляд. Вспоминает уже нечёткое в памяти улыбчивое лицо. Вспоминает гроб, закиданный землёй. — Сойдёт, — говорит он. И улыбается. Они разговаривают ещё о чём-то, после идут на задний двор, на линейку, выстраиваются, Рома стоит за щуплой Олей, глазеет по сторонам. Пару раз отходит с Денисом к кустам, чтобы покурить. — Сколько можно пиздеть, — жалуется взмокший Денис. Рома смеётся. — Терпи, — говорит он. — Дальше — хуже. Дальше они смотрят какие-то сценки и танцы, слушают стихи и песни, и, наконец, грузный Коля из параллели с первоклассницей на руках проходят туда-сюда, трезвоня в колокольчик. Рассыпаются по кабинетам. Рома сидит за последней партой, слушает вполуха Тамару Львовну, рисует на полях. Смотрит за окно. А в голове — Кино. Он думает: «Я жду ответа». Думает: «Больше надежд нету». И: «Скоро кончится лето». Лето кончилось. На дворе — первое сентября. — Ну что, может, по пиву? — предлагает Антон уже после. Они сидят на стадионе, курят. — Можно, — отзывается Рома. — Я с вами, — говорит Денис. У Егора дома застолье. Егор уже около палатки жмёт всем руки, прощается. — Не набухивайтесь, — велит он. — Завтра первым математика. — Не напоминай, — стонет Антон. Сидят на коробке. Пиво приятно холодит руку. — В общем, — рассказывает Денис. — Помните Алину из тридцать восьмой? — Ну, — кивает Антон. Рома отхлёбывает, смотрит чуть пьяным взглядом на носящихся по площадке детей, расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке. Солнце греет макушку. Душно. — Так вот она мне предлагала встречаться, — ухмыляется Денис. — Тебе? — фыркает Рома. Антон смеётся. — Ты бы помолчал, — улыбается Денис. — Девку проебал — и рад. Рома согласно кивает. — И рад. Они покупают ещё. Шатаются по округе до вечера, вспоминают что-то. Рома больше молчит. Отказывается от последней бутылки. — Мама дома, — говорит он. — Не хочу приходить бухой. Скоро прощаются. Рома ещё наматывает круги вокруг дома, трезвеет окончательно. Поднимается по ступенькам медленно, держится за перила. Что-то напевает. Мама дома. Привычно топчется по кухне. — Я дома, мам, — сообщает Рома с порога. Стягивает устало кеды, вешает рюкзак на крючок. — Кушать будешь? — спрашивает мама. — Буду. Моет руки в ванной, моет лицо. Меняет тесную рубашку на футболку, а брюки на шорты. Устраивается в кухне. — Как первый день? — интересуется мама, подогревая на сковороде плов. — Стандартно, — отмахивается Рома. — За одиннадцать лет ничего нового не придумали. Мама улыбается, ставит тарелку на стол, наливает следом чай. — У тебя как дела? Она садится рядом, шуршит конфетой. — Сергей Петрович выписал премию, — говорит она. — А в остальном тоже всё как прежде. Рома мычит удивлённо, жуёт. — Это здорово. Мама отхлёбывает чай, встаёт со стула, вертится у плиты. — Ой, Ром, — произносит она. — Чуть не забыла. Тебе письмо пришло из Витебска. Рома не доносит ложку до рта. Таращится на маму. — Я думала, ошиблись, кто у нас в Витебске-то, — говорит она, мешая морковь. — Но там чётко твоё имя. Монотонно жуёт. — Ты открыла? — спрашивает он спокойно. Старается не выдать дрожь в голосе. Не выдать страх. — Ну что я, совсем, что ли, — фыркает она. — Тебе же письмо. На стол в комнате положила. Рома кивает. Доедает плов, отпивает чай. Понимает, что слегка подташнивает. Волнение холодит внутренности. — Спасибо, — улыбается он. — Вкусно. Мама кивает. Рома закрывает дверь в комнату, бросается к столу. Вертит в руках конверт. Смотрит на написанное кривоватым почерком «Саўчанка Алег Вадзімавіч». Улыбается. За рёбрами теплеет, отстукивает заполошно. Рома садится на кровать, суёт наушники в уши. И не решается открыть. А что, если внутри ничего хорошего? Что, если от этого станет только больнее? Рома боится. Боится узнать что-то не то. Боится не узнать чего-то. Боится не вынести. Но Олег ведь ответил. Пусть и не скоро, но ответил. Значит, не забыл. Значит, ему не всё равно. Значит, он всё ещё…? Рома отмахивается от этих мыслей. Вскрывает конверт. И, цепляясь, взглядом за первую строчку, выдыхает. Улыбается ярко-ямочково. Читает:

«Ром, блядь, ты пидор. И идиот. Но пидор — больше. Привет. Ты бы знал, я чуть с ума не сошёл, когда папа принес письмо! Я после приезда, наверное, каждый час бегал и проверял почтовый ящик. Но там были только квитанции и прочая хрень. Сначала думал, может, потеряли. Но на вторую неделю понял, что ты ничего не написал. Расплакался, как девчонка. Из комнаты не выходил. Бродского гонял по кругу. Иронично! Жаль читать про твоего отца. Жаль, что я не могу тебя поддержать. Не могу быть рядом. Держись, Ром. Всё образуется. Обязательно. Передай маме мои соболезнования. После твоего письма дела стали лучше, солнце засветило ярче, а жить стало проще. Я правда думал, что ты обо мне забыл. А ты просто дурак. Родители собираются на море, не знают, что со мной делать. Учёба же. Витебск по-прежнему красив лишь на экране. Как-то вот так. Я тоже скучаю. Думаю. Вспоминаю по десять раз на дню. Не хватает тебя очень. Знаешь, скорее всего, на осенние каникулы я поеду к бабушке. Надеюсь, это порадует тебя. Говорить о будущем — глупо, я уже сам не знаю, чего хочу, и хочу ли я вообще в МГЛУ. Единственное, чего я сейчас хочу, так это к тебе. Но это, как ты сказал, лирика. А на деле всё сложнее. Но, может быть, всё повернётся самым неожиданным образом. Никто не знает. Цоя, как ты и посоветовал, послушал. Сам лучше не скажу, поэтому: "И так идут за годом год, Так и жизнь пройдет, И в сотый раз маслом вниз Упадет бутерброд. Но, может, будет хоть день, Может, будет хоть час, Когда нам повезет". Может, и нам повезёт, Ром? Кахаю цябе. Ты маё неба. Памятай. Твой Олег».

Рома смотрит перед собой. Сжимает письмо дрожащими руками. Моргает отрывисто. Внутри тяжелеет. Разгорается. Он делает вдох, перед глазами течёт-расплывается, Рома трёт глаза до покраснения. Смотрит на последнюю строчку. Улыбается. Аккуратно складывает листок, утыкается носом в шершавую бумагу. Жмурится. Вдыхает. И кажется ему, что пахнет она солнцем. Пахнет летом. Пахнет Олегом.