Шанс на выживание.

Иркутск

14.11.2018.

– Нет там нихера, – разочарованно бросил Денис, даже не пытаясь смягчить разочарование. – Ну как обычно, – отозвалась Лера с такой усталой иронией, будто это уже давно перестало быть новостью и стало просто частью маршрута. Я закатила глаза и задержала взгляд на сером, потрескавшемся фасаде заброшенного здания. Окна – пустые глазницы, в которых давно не было ни света, ни жизни. Ветер лениво шевелил обрывки старых объявлений, застрявших на стенах. Каждый такой выезд начинался с надежды и заканчивался одинаково – пустотой, которая постепенно становилась привычной. Парни только выбрались из здания. Дверь скрипнула за их спинами с неприятным, тянущим звуком. Антон выругался вполголоса и махнул рукой в сторону машины, словно этим жестом можно было перечеркнуть очередную неудачу. – Погнали отсюда, – поторапливал он, открывая заднюю дверь. Мы по очереди забрались в салон, и машина тронулась. Город тянулся по обе стороны дороги, как обескровленный организм, в котором жизнь ещё не исчезла окончательно, но уже не находила выхода. Я смотрела в окно на пустые улицы, улавливая обрывки прежнего мира: перевёрнутую тележку у входа в супермаркет, разбитую витрину с выцветшими рекламными плакатами, брошенный велосипед, заросший пылью и временем. Дома стояли молча. Окна – тёмные, слепые, словно город отвернулся и больше не собирался смотреть в ответ. Эпидемия не разрушила его в одно мгновение. Она просто постепенно вытеснила людей, слой за слоем, как вода, которая медленно заполняет пустоту. Иногда казалось, что за окнами всё ещё есть движение – тень за занавеской, слабый отблеск в стекле, силуэт на крыше. Но стоило присмотреться, и это оказывалось игрой света, остаточным эхом нормальной жизни, которая уже не возвращалась. Машина без остановки ехала вперёд, и с каждым метром город всё больше переставал быть просто заброшенным – он становился следом катастрофы, застывшим в одном и том же моменте, растянутом на километры улиц. Сначала это были отдельные силуэты у обочины, практически неразличимые в сером свете. Но чем дальше мы ехали, тем яснее становилось: это не случайные тени и не мусор, разбросанный временем. Это тела окончательно упокоенных зомби. Они лежали хаотично, будто их просто вырвали из привычного движения и оставили там, где застала последняя секунда. У дороги, на тротуарах, между припаркованными машинами, в проёмах дверей. Кто-то упал лицом вниз, так и не успев подняться. Кто-то застыл на спине, с неестественно вывернутыми руками. Их было слишком много, чтобы это казалось чем-то единичным. Мы не останавливались, но взгляд всё равно цеплялся за детали, от которых становилось только тяжелее дышать: разорванная одежда, следы борьбы, пятна засохшей крови. Ветер шевелил их одежду, и от этого возникало странное ощущение движения там, где его давно не должно было быть. Не успели мы обсудить увиденное, как Денис резко ударил по тормозам. Машину дёрнуло вперёд по инерции, ремни натянулись, и нас почти бросило вперёд. Колёса коротко взвизгнули по асфальту, оставляя на нём тёмный след, который тут же начал исчезать в пыли. Сердце провалилось куда-то вниз – слишком резко, слишком неожиданно для города, который ещё секунду назад казался мёртвым и безопасно пустым. Перед нами, буквально из ниоткуда, боком встал чёрный джип. Он перекрыл дорогу так уверенно и спокойно, словно стоял здесь всегда, как часть ландшафта. В следующий момент в зеркало заднего вида легла такая же чёрная масса – второй джип. Он встал точно по линии, отрезая нас от пути отступления. – Блять... – вырвалось у Миши на переднем сиденье, но голос тут же оборвался – двери переднего джипа открылись. Сначала – просто движение. Тёмные силуэты на фоне металла. Потом – шаги по асфальту. Это были военные. Автоматы в руках держались не угрожающе, а привычно, как продолжение тела. Они не бежали, не кричали, не суетились. Просто приближались. С каждой секундой расстояние между нами сокращалось, и вместе с ним исчезало ощущение случайности. Это уже не выглядело как встреча. Это выглядело как остановка, которая должна была случиться именно здесь. Кто-то из них поднял голову, оценивая машину через лобовое стекло. Второй сместился в сторону, перекрывая нам любой возможный манёвр. Остальные держались позади, но так, чтобы ни один наш шаг не остался без контроля. Двое военных подошли к нашей машине, но сы не спешили выходить. Внутри салона повисло напряжение. Денис опустил стекло, и один из военных наклонился, заглядывая внутрь. Его взгляд скользнул по салону, не задерживаясь ни на ком дольше, чем нужно, но фиксируя всё сразу. Второй остался в стороне, держа автомат в положении, которое не выглядело направленным прямо, но и не оставляло иллюзий безопасности. – Я что-то нарушил? – спросил Денис. Военный не изменился в лице. – Да, – коротко ответил он. – В городе объявлено чрезвычайное положение, – продолжил он ровным, выверенным тоном. – Из-за границы с Монголией каждую ночь на город нападают толпы заражённых. Улицы закрыты для свободного перемещения. – Извините, не знали, – спокойно признался Денис, сжав пальцы на руле. – Мы просто путешествуем по России. Военный задержал взгляд, словно не только слова, но и саму возможность им верить. – Неудачное вы время выбрали, – сказал он, качнув головой. В этом жесте не было ни сочувствия, ни осуждения – только сухая констатация факта. – Езжайте за нами. Определим вас в лагерь для выживших. Нечего детям по заражённым городам шляться. Последняя фраза прозвучала буднично, но от неё стало ещё холоднее, чем от упоминания заражённых. Денис судорожно выдохнул: – У нас есть возможность отказаться? Военный посмотрел на него прямо, без тени эмоций. – Конечно, – ответил он и после короткой паузы добавил так же ровно: – Но если откажетесь – откроем огонь на поражение. – Я понял, – хрипло отозвался Денис, сжимая пальцы на руле до побелевших костяшек. – Молодец. Военные одновременно развернулись. Открыли двери своих джипов и сели внутрь так же спокойно, как и подошли. Денис закрыл окно. Стекло мягко вернуло нас в изолированное пространство салона, где воздух тут же стал тяжелее. – Ебаный рот, – прокомментировал он, не отрывая взгляда от машин впереди. – Согласна, – ответила я, откидываясь на спинку кресла и чувствуя, как усталость наваливается всем весом. Впереди уже зажглись фары их джипов, выстраивая нам маршрут без права на выбор, и нам ничего не оставалось, кроме как поехать следом. Город постепенно оставался позади – многоэтажки сменялись полуразрушенными складами, заброшенными заправками и длинными полосами пустых улиц, где ветер гонял пыль и мусор между ржавых машин.ьВ салоне стоял тяжёлый запах напряжения, смешанный с бензином и сыростью одежды. Никто не включал музыку. Даже двигатель теперь гудел как-то глуше, будто чувствовал общее настроение. Лера сидела у окна, хмуро наблюдая за тем, как за стеклом медленно проплывают остовы домов. – И что нам делать? – поинтересовалась она, не оборачиваясь. – Свалим оттуда по-тихому в самый удобный момент, – ответил Денис после короткой паузы. – Особо не отсвечивайте и никому не говорите, чем мы занимаемся. Возьмите ножи и пистолеты и спрячьте как-нибудь – под одеждой или в рюкзаки. Машину по-любому будут шмонать. И ещё, Насть, – Денис быстро посмотрел на меня через зеркало заднего вида. – Спрячь списки, карту и блокнот. Я кивнула, уже чувствуя, как внутри снова поднимается тревога. – Поняла. Я расстегнула рюкзак и быстро начала перекладывать бумаги. Пальцы дрожали от усталости и адреналина. Карта тихо зашуршала в руках. На её сгибах уже появились белые трещины от постоянного использования, а уголки давно загнулись и размякли от дождя и грязных рук. Рядом Лера запихивала нож под толстовку, тихо ругаясь себе под нос. Антон снял проверил магазин в пистолете и сунул оружие глубоко в рюкзак между одеждой и консервами. – Если они всё это найдут, нам пиздец, – пробормотал Миша. – Спасибо за оптимизм, – сухо отозвалась Лера. Дорога постепенно уходила из города в лес. Деревья по обе стороны трассы стояли плотной стеной, и между стволами мелькали покосившиеся указатели или брошенные машины. Мы начали распихивать вещи ещё быстрее, когда асфальт сменился просёлочной дорогой. Машину слегка тряхнуло на выбоинах. – Хотя бы пожрём нормально, – неожиданно довольно произнёс Антон, откидываясь на сиденье. Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла какой-то натянутой. – Ты сейчас только о еде думаешь? – устало спросила Лера. – А что ещё остаётся? – пожал плечами он. – Если нас пока не пристрелили, значит день уже неплохой. Никто не ответил. Миша же радостным вовсе не выглядел. Он сидел напряжённый, ссутулившийся, не отрывая взгляда от дороги впереди. Просёлок через десяток метров терялся за поворотом между деревьев, и он смотрел туда так, словно ожидал увидеть что-то плохое ещё до того, как мы туда доедем. Его пальцы нервно постукивали по колену. – Мне это не нравится, – сказал он. – Думаешь, нам нравится? – бросил Денис. Разговор оборвался сам собой, когда лес внезапно расступился. Ещё секунду назад вокруг были только тёмные стволы и плотная тень ветвей, а потом дорога вывела нас к огромному открытому пространству. Перед нами вырос высокий забор лагеря. За ним виднелись крыши небольших домиков, вышки с прожекторами и натянутые линии проводов. На ржавой табличке у въезда ещё можно было различить выцветшие буквы: «ДОЛ “Байкал”». Когда-то здесь, наверное, пахло кострами, речной водой и детским смехом. Теперь же лагерь выглядел как укреплённый форпост посреди конца света. Территория перед забором была абсолютно пустой. Примерно сотня метров голой земли – без деревьев, кустов или даже высокой травы. Всё было вырублено подчистую, и только пни торчали из земли. Машина медленно покатилась к воротам вслед за военными джипами, а у меня появилось неприятное чувство, словно мы только что сами добровольно заехали в клетку. Мы остановились прямо перед воротами. Двигатель ещё несколько секунд тихо урчал, а потом Денис повернул ключ, и всё вокруг стало непривычно тихим. Мы поочерёдно начали выходить из машины. Холодный воздух, пахнущий речной водой и мокрой древесиной, сразу ударил в лицо. Я невольно подняла взгляд наверх. За стеной лагеря возвышались снайперские вышки, грубо сколоченные из толстых брёвен. Они выглядели так, будто их строили в спешке – быстро, без красоты и расчёта на долгие годы. Только на выживание. На вышках темнели силуэты людей. Дула винтовок были направлены прямо на нас. Часовые заметили нас ещё до того, как мы успели выйти из машины, и теперь наблюдали настороженно, не опуская оружия. За сетчатыми воротами началось движение. Появилась группа людей – человек пять или шесть. Кто-то был в военной форме, кто-то в обычной гражданской одежде: старые куртки, растянутые свитера, грязные рабочие штаны. Все выглядели одинаково уставшими. Двое мужчин подошли к воротам и начали медленно сдвигать тяжёлые створки. Металл заскрежетал так громко, что звук эхом разнёсся по всему лагерю. Из переднего джипа тоже вышли двое военных. Тот, что постарше, двигался спокойно и уверенно. Лет сорок, может чуть больше. Жёсткое лицо, коротко стриженные волосы с проседью и взгляд человека, который слишком давно перестал удивляться чему-либо. Второй был заметно моложе. Автомат висел на нём неуклюже, словно он до конца не привык к форме и роли, которую на себя натянул в этом новом мире. Они подошли к нам. – Оружие есть? – спросил старший. Голос у него был низкий, сухой и уставший. Денис кивнул в сторону. – Всё в машине. Военный коротко хмыкнул. – Отлично. Значит, стрелять умеете. От этой фразы стало неприятно, словно умение стрелять здесь уже считалось чем-то обычным – базовым навыком выживания, вроде умения разводить огонь или искать воду. Молодой военный, заметив наши лица, попытался смягчить ситуацию. – Вы не переживайте, мародёрить ваши вещи не будем, – он говорил быстрее и живее своего старшего товарища, ведь ещё не до конца утратил привычку объяснять и оправдываться перед людьми. – Просто оставьте машину у ворот. А как обживетесь, сможете патрулировать местность вокруг лагеря. – Мы ведь дети, – фыркнула Лера, скрестив руки на груди. В её голосе звучало раздражение. – Ваши же говорили. Молодой военный неожиданно усмехнулся. Улыбка у него была короткая, но вполне человеческая – почти забытая вещь среди всего происходящего. – Мне самому только двадцать исполнилось, – оповестил он. – Не все из нас проходили серьёзную военную подготовку. Людей не хватает, и многие боятся выходить за пределы лагеря. На этих словах он уже не улыбался, потому что все понимали, чего именно люди там боятся. Где-то далеко за лесом, рекой и пустыми дорогами начиналась территория, где ночью по улицам снова бродили заражённые. Денис недовольно дёрнул плечом. – Ясно. Ему явно не нравилось всё это – ни лагерь, ни вооружённые люди, ни перспектива оказаться здесь запертыми. Старший военный посмотрел на нас ещё раз, мысленно оценивая, сколько проблем мы можем принести. – Идите, – бросил он наконец и кивнул в сторону ворот. Створки уже были полностью открыты. За ними виднелась территория лагеря – ряды деревянных домиков, натянутые провода, прожекторы, люди с усталыми лицами и ощущение постоянного напряжения, висевшее в воздухе плотнее вечернего тумана. Я медленно перевела взгляд на тёмный лес за нашей спиной, потом снова на лагерь. Очевидно, что снаружи было страшно, но внутри этих стен – не обязательно безопаснее. Бывший детский лагерь всё ещё сохранял очертания того места, которым когда-то был. Между домиками тянулись старые асфальтовые дорожки, почти полностью скрытые под толстым слоем мокрых жёлто-бурых листьев. На некоторых столбах ещё висели выцветшие таблички с названиями корпусов и нарисованными солнцами, медведями или улыбающимися детьми. Краска облупилась, дерево почернело от дождей, но остатки прежней жизни всё ещё проступали сквозь нынешнюю серость, и от этого становилось только тяжелее. Вдоль дорожек натянуты провода с тусклыми лампами. Некоторые мигали, другие едва светились сквозь сырой туман. Электричество явно работало с перебоями. Возле нескольких домиков стояли бочки с разведённым огнём, и люди грелись рядом с ними, кутаясь в куртки и одеяла. Влажный ветер гулял между домиками, цепляясь за крыши и голые ветви деревьев. Лес вокруг лагеря полностью облетел. Остались только тёмные стволы и редкие клочья ржавых листьев, дрожащих под порывами ветра. Повсюду чувствовалась подготовка к зиме. У стен были сложены поленницы дров. Окна многих корпусов заколотили дополнительными досками или затянули плёнкой. На крышах лежали мешки с песком. Возле столовой несколько человек разгружали какие-то ящики из старого грузовика под крики замёрзшего мужчины в военной шапке. И всё же лагерь жил, несмотря ни на что. Где-то впереди пробежал мальчишка лет десяти в огромной не по размеру куртке, перепрыгивая через лужи. Возле одного из корпусов кто-то негромко смеялся. Из открытого окна доносился тихий звук радио с помехами. Эта жизнь была кривой, холодной и поломанной, но люди всё равно цеплялись за неё. Мы стояли у входа в лагерь немного растерянные, с рюкзаками за плечами и ощущением, что нас выдернули из дороги и резко поместили в чужую жизнь, правила которой мы ещё не понимали. Люди вокруг продолжали заниматься своими делами, но взгляды всё равно цеплялись за нас, и именно тогда к нам подошла женщина. На вид ей было около сорока. Невысокая, плотная, в длинном тёмном пуховике и шерстяном платке, наброшенном поверх коротких светлых волос. Она смотрела на нас не как военные – не оценивающе и не подозрительно. По-человечески. – Новенькие? – спросила она мягким голосом. – Ага, – буркнул Денис. Женщина понимающе кивнула, будто слышала подобный тон уже сотни раз. – Не переживайте, разберёмся. Сейчас вас по корпусам распределим. Ночью на улице не шастайте, особенно ближе к лесу. Если сирена будет – сразу идите в укрытие, – она быстро оглядела нас, мысленно прикидывая, куда кого поселить. – Так... мальчики отдельно, девочки отдельно. Мест сейчас много, – произнесла она уже более деловым тоном. – Парни, идите в шестой корпус. Она указала рукой на длинное деревянное здание дальше по дорожке. У входа под тусклой лампой стоял высокий мужчина в армейской куртке и курил, пряча руки от холода в рукава. Дым от сигареты растворялся в сыром ноябрьском воздухе. – Обратитесь к Сергеичу у входа, – посоветовала женщина. – Он вам комнату покажет и постельное бельё выдаст. Денис коротко кивнул, но выглядел всё таким же напряжённым. Его взгляд скользнул по территории лагеря, вышкам и людям у костров, словно он всё ещё искал пути отхода. Антон попытался улыбнуться: – Ну хоть крыша над головой будет. – Если клопов нет, уже шикарно, – фыркнула Лера. Какое-то время мы просто стояли друг напротив друга, единогласно понимая: разделяться сейчас не хочется никому, но выбора опять никто не предлагал. – Ладно, увидимся, – произнёс Денис. – Не сдохните там без нас, – вновь попытался пошутить Антон. – Идите уже, – устало отозвалась я. Парни двинулись к своему корпусу. Под ногами шуршали мокрые листья. Женщина тем временем повернулась к нам. – Пойдёмте, девочки. Мы с Лерой молча пошли за ней. Дорожка вела между голых деревьев и старых корпусов с облупившейся краской. Где-то неподалёку хлопнула дверь, послышался детский плач, потом чей-то раздражённый голос. Из трубы одного из зданий густо валил дым, пахнущий сырыми дровами. Под ботинками хлюпала грязь. – Вы давно в дороге? – спросила женщина, пока мы шли. – Достаточно, – уклончиво ответила я. Она понимающе кивнула, не задавая лишних вопросов. Наверное, здесь быстро учились не лезть в чужие истории. Наш корпус оказался меньше остальных. Двухэтажное деревянное здание с тусклым светом в окнах и кривым козырьком над входом. На двери ещё сохранилась старая детская наклейка с улыбающимся солнцем. Коридор освещали слабые жёлтые лампы. Половицы тихо скрипели под ногами. Из-за закрытых дверей доносились приглушённые разговоры, кашель, шорохи. Женщина провела нас в самый конец коридора и остановилась у одной из дверей. – Здесь пока свободно, – сказала она, открывая её. Комната оказалась маленькой, но после дороги это уже казалось роскошью. У стены стояли две двухъярусные кровати с металлическими каркасами. На матрасах лежали свёрнутые серые одеяла и тонкие подушки. У окна стояла маленькая тумбочка, а рядом – старый деревянный стол со следами детских рисунков и вырезанных ножом надписей. На подоконнике кто-то когда-то оставил выцветшую пластмассовую фигурку медведя. Женщина уже собиралась уходить, когда Лера опустилась на нижнюю кровать и, стянув с плеч рюкзак, хмуро посмотрела на неё. – А сколько вообще людей в лагере? – спросила она. Женщина задержалась у двери и задумчиво поджала губы. – Сейчас... человек двести, наверное. Может чуть больше. Постоянно кто-то приходит, кто-то уходит. Иногда людей приводят военные, иногда сами доходят. Она говорила спокойно, но в голосе чувствовалась накопившаяся усталость. Я села на край кровати, всё ещё оглядывая комнату. – И давно здесь всё это? – спросила я. Женщина вздохнула и прислонилась плечом к косяку двери. – Лагерь? С конца октября примерно, когда стало ясно, что город не удержать полностью. Сначала сюда детей эвакуировали, потом семьи... потом уже всех подряд, – она на секунду замолчала. – А потом дети закончились. – А заражённые сюда доходят? – осторожно поинтересовалась я. Женщина сразу посерьёзнела. – По-разному. Днём их вообще нет, но по ночам активнее становятся, особенно когда холодно и темно. Главное – после отбоя за стены не выходить. И если сирена орёт – не геройствовать. – Часто сирена бывает? – продолжала допытывать я. Женщина отвела взгляд к окну, за которым ветер раскачивал голые ветки деревьев. – Последние недели почти каждую ночь. От этих слов по спине медленно пробежал холод. Лера тихо цокнула языком: – Офигительно. – Привыкнете, – устало сказала женщина. – Тут ко всему привыкают. – А вода? Свет? – не унималась я. – У вас всё работает? – Пока да. Генераторы стоят у техников. Реку фильтруют. Иногда электричество вырубается, особенно в плохую погоду, но жить можно. – И еда есть? – неожиданно спросила Лера. Женщина хмыкнула. – Пока есть. Военные привозят консервы и медикаменты. Рыбу ловим, кто-то в теплицах возится. Но зима будет тяжёлая. Она сказала это буднично, без попытки сгладить фразу. Просто как факт. Я заметила, что у неё на руках кожа потрескалась от холода и постоянной работы. На рукавах пуховика темнели следы золы и грязи. – А люди здесь нормальные? – вдруг поинтересовалась Лера. – Ну... без всяких психов? Женщина впервые за разговор улыбнулась. – Психи везде есть. – Обнадёживает, – я вскинула брови. – Но если серьёзно... большинство просто пытаются выжить. Здесь быстро понимаешь, что ругаться и делить что-то бессмысленно. Одному сейчас долго не протянуть, – она внимательно посмотрела сначала на меня, потом на Леру. – Вы держитесь друг за друга. Это сейчас важнее всего, – она поправила платок на плечах и снова вернулась к своему мягкому тону. – Ладно, отдыхайте пока. После ужина, если генераторы не заглохнут, можете даже горячий душ успеть принять. Это тут почти праздник. Я усмехнулась: – Вот это уже звучит как нормальная мотивация жить. Женщина тихо рассмеялась – впервые по-настоящему за весь разговор, и этот смех прозвучал неожиданно живо среди сырого, мрачного лагеря. – Отдыхайте, девочки, – повторила она. – А через час приходите на ужин в основной корпус. – Спасибо, – сухо ответила Лера. Она вышла в коридор и аккуратно закрыла за собой дверь. Мы остались вдвоём, и тишина сразу перестала быть нейтральной. Она заполнила всё пространство между двухъярусными кроватями, легла на одеяла, холодный подоконник и наши напряжённые плечи. Снаружи ветер всё так же бился о стекло, но здесь, внутри, звук казался глухим и далеким, как из другой жизни. Лера сидела на нижней кровати, ссутулившись, локти упёрты в колени. Рюкзак она не сняла до конца – только расстегнула, словно не доверяла этому месту настолько, чтобы полностью расслабиться. Я устроилась напротив на другой койке, ладонями машинально разглаживая складку на одеяле, хотя это не имело никакого смысла. Несколько минут мы молчали, и Лера первой нарушила тишину: – Ну и как тебе? Лагерь мечты? – Больше похоже на временную передышку перед следующим дерьмом. Лера кивнула. – Военные, заборы, вышки... – она провела рукой в воздухе. – Очень уютно. Почти как санаторий, только с автоматами. Я опустила взгляд. – Мне не нравится, как они про нас говорили. – Про «детей»? – Лера фыркнула. – Да они сами нас старше максимум на пару лет. Просто форма делает людей более уверенными. – Или более опасными, – добавила я. – Мы же не для этого ехали. Мы искали вакцину, а в итоге нас загнали за забор и сказали: «Сидите здесь и не высовывайтесь». – И самое тупое, – продолжила она за меня, – что они говорят это так, будто это лучшее, что с нами могло случиться. – Может, для них это и есть лучшее. Просто выжить. Лера усмехнулась. – Выжить – это не то же самое, что жить. И военные... – она замялась. – Ты слышала, что они сказали? Про патрули вокруг лагеря. – Слышала, – ответила я. – И это мне не нравится ещё больше. Снова наступила тишина, но теперь она была другой – не пустой, а наполненной одинаковой мыслью, которую мы обе не хотели произносить вслух: выбраться отсюда будет сложнее, чем просто уехать.

∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°∘⁠˚⁠˳⁠°

Через час лагерь немного изменился. Сумерки ещё не успели полностью поглотить день, но ноябрь уже уверенно сгущал свет, делая всё вокруг более серым и приглушённым. Лампы вдоль дорожек зажглись раньше времени – жёлтые и неровные, они дрожали в сыром воздухе, отбрасывая длинные тени на мокрую землю. Мы с Лерой вышли из корпуса одновременно с тем, как из соседнего появились парни. Они выглядели такими же вымотанными, как и мы. Денис шёл впереди, руки в карманах, взгляд внимательный и цепкий. Миша держался позади, всё ещё напряжённый, будто не до конца верил, что находится в безопасной зоне. Антон, как обычно, пытался сохранять видимость лёгкости, хотя это у него выходило всё хуже с каждым часом. Мы встретились у центральной дорожки. Все просто остановились, переглянувшись и проверяя – на месте ли мы вообще, не растворились ли в этом странном месте за этот час. – Ну как вы? – первым спросил Антон, слегка приподняв бровь. – Живы, как видишь, – ответила я. – Уже достижение, – усмехнулся он. Мы двинулись вместе к главному корпусу – длинному, более массивному зданию, которое раньше, судя по всему, было столовой и административным центром лагеря одновременно. Дорога туда проходила через центральную часть территории. Лагерь жил своей организованной, но уставшей жизнью, и чем больше мы видели, тем яснее становилось – здесь всё держится не на порядке, а на привычке выживать вместе. – Военные тут, конечно, атмосферные, – первым заговорил Миша, нервно поправляя рюкзак. – Такое чувство, что мы не в лагере, а в каком-то недоделанном укрепрайоне. – Так и есть, – спокойно ответил Денис. – Просто укрепрайон, который притворяется детским лагерем. Я хмыкнула: – Ну да. Детский лагерь с вышками и автоматами. Прямо мечта детства. – Зато еда будет, – попытался вставить Антон. – Ты всё ещё на этом зациклен? – Лера повернулась к нему. – Я на этом выживаю, – невозмутимо ответил он. Я невольно посмотрела по сторонам. Главный корпус уже был впереди. Из его окон лился тёплый свет, и на фоне холодного ноябрьского воздуха он выглядел неуместно уютным. – Мне не нравится, как они всё организовали, – произнёс Денис, обращаясь скорее ко всем сразу. – В смысле? – спросил Миша. – Всё слишком быстро, – он пожала плечами. – Нас привезли, распределили, сразу правила, патрули и дежурства, будто это уже давно отлаженная система. Антон кивнул, не глядя на него. – Потому что она отлаженная. Просто не для нас. Лера бросила на него взгляд. – И это должно нас успокоить? – Нет, – ответил Денис вместо Антона. – Но это объясняет, почему мы всё ещё живы. Мы подошли ближе к входу. – Знаете, что странно? – неожиданно спросил Антон, поднимаясь по ступеням. – Тут вроде конец света, зомби и всё такое... А очередь на ужин всё равно есть. – Люди всегда будут стоять в очереди, – хмыкнула я. – Даже если мир сдохнет. Он задумался и согласно кивнул. – Логично. Мы поднялись по ступеням. Перед входом Денис замедлился, оглянулся на лагерь – тёмные корпуса, вышки и дым, поднимающийся в вечернее небо. – Мне это всё не нравится, – тихо сказал он. – Ты это уже говорил, – заметила Лера. – Я повторю ещё раз, – ответил он. – Потому что чем больше я это вижу, тем меньше верю, что нас сюда просто так пустили. Прежде чем кто-то успел ответить, дверь главного корпуса открылась. Столовая встретила нас сразу всем разом – шумом, теплом и плотной, почти осязаемой людской массой. После сырого ноябрьского воздуха и уличной тишины внутри всё казалось чрезмерным: слишком много голосов, движения и жизни, собранной в одном помещении. Свет здесь был ярче и ровнее – длинные лампы под потолком заливали зал бледно-жёлтым светом, от которого металлические подносы на столах тускло поблёскивали, а пар от горячей еды поднимался тонкими, дрожащими струйками. Людей действительно было много. Они сидели за длинными столами, сбитыми из разного дерева. Разговоры сливались в общий гул. От непривычки мне стало неуютно. Это было странное ощущение, будто мы не в безопасности, а наоборот, оказались в месте, где любое лишнее движение может быть замечено. После пустых дорог и заброшенных улиц такое количество людей давило сильнее, чем тишина снаружи. Я поймала себя на том, что осматриваю зал слишком внимательно – выходы, окна, проходы между столами, людей, их руки и взгляды. Лера рядом тоже выглядела напряжённой. Она ничего не говорила, но плечи у неё были приподняты, а взгляд постоянно двигался, хватаясь за детали. Денис шёл впереди, как всегда собранный, но я видела, как он задержал взгляд на охране у стены и паре мужчин в военной форме, сидящих отдельно. Миша держался ближе к краю, словно инстинктивно не хотел оказываться в центре этого людского потока. Антон пытался делать вид, что всё нормально, но его молчание выдавало больше, чем любые слова. Мы подошли к раздаче. Металлические подносы стояли стопкой. Рядом дежурили несколько человек – кто-то в гражданской одежде, кто-то в форме. Они молча накладывали еду: картошку, котлеты, куски хлеба. Я взяла поднос, и он показался неожиданно тяжёлым – не физически, а как символ того, что мы теперь тоже часть этого места. Мы молча двинулись между столами, лавируя в узких проходах. Несколько человек посмотрели на нас без интереса, который мог бы перерасти во что-то большее. Здесь новеньких, кажется, видели часто, но от этого не становилось легче. Мы нашли отдельный стол у стены – чуть в стороне от основной массы людей. Он был пустой, и это сразу показалось правильным решением. Нам нужно было хотя бы немного дистанции, чтобы не раствориться в этом общем шуме. Я нарушила молчание, не поднимая головы: – Здесь слишком много людей. Мне не по себе. – В этом и проблема, – проговорил Денис. – Чем больше людей, тем больше правил. Антон усмехнулся, ковыряя ложкой картошку. – Или тем больше шансов, что кто-то сойдёт с ума. Миша нервно выдохнул: – Мне не нравится, как на нас смотрят. – Мы здесь чужие, – сказала ему произнесла Лера. Денис наклонился ближе к столу, понизив голос: – Ешьте нормально. Не привлекайте внимания и смотрите, кто за нами наблюдает. Я взяла ложку. Еда была тёплой, но вкус сейчас казался второстепенным, потому что ощущение чужого взгляда, большого количества людей и слишком организованного порядка внутри этого лагеря не отпускало – словно мы не ужинали, а проходили ещё один этап чего-то, что пока никто не назвал вслух. Расправившись с едой и не зная, чем занять руки, я помешивала в кружке чай. Сушёные листья трав кружились, впитывали влагу и отдавали вкус напитку. Я поднесла кружку к губам и сделала глоток. Травянистая горечь коснулась языка, пронеслась по горлу, перетекла в желудок, распространяя по телу приятное тепло. Во рту остались мятные нотки. – Я не могу здесь больше находиться, – призналась я, ставя чашку на стол. Горячий чай внутри давно перестал казаться чем-то успокаивающим – наоборот, он только подчёркивал усталость и напряжение, которое не отпускало с момента, как мы вошли в столовую. – Хочу курить. Денис даже не поднял головы от еды. – Так иди, – спокойно бросил он. – Мы с Тохой тебя через пару минут догоним. Я кивнула и поднялась на ноги, цепляя пальцами свой поднос. – Оставь, – сказала Лера, отрываясь от своей чашки с чаем. – Я отнесу. – Спасибо. Лера коротко кивнула а я развернулась, собираясь выйти. Пол под ногами был слегка липким и тёплым от постоянного движения людей, запах еды и дыма от кухни смешивался в тяжёлую, густую атмосферу. Я сделала всего один шаг и почти сразу врезалась в кого-то плечом. Столкновение было неожиданным и достаточно резким, чтобы я резко остановилась. Передо мной стоял высокий парень в джинсовой куртке. Светлые вьющиеся волосы падали на лоб и подпрыгивали при каждом движении, будто он сам постоянно жил в лёгком беспорядке. Он отступил назад и поднял руки в примирительном жесте. – Ой, прости, – быстро извинился он и оглядел нас всех. – Должно быть, вы те самые новенькие, которые по России путешествуют? Денис резко закашлялся, подавившись чаем, и поднял взгляд. Его лицо стало ещё более напряжённым. Парень в джинсовке мельком покосился на него, но не стал развивать тему. Я почувствовала, как внутри неприятно кольнуло – очень уж быстро здесь расходится информация. Я заправила за ухо выбившуюся прядь. – Типа того. Он улыбнулся. – В наши времена это уже целый подвиг, – произнёс он и шагнул ближе. Я автоматически чуть отступила назад, но он, казалось, этого даже не заметил. Вся его манера поведения была слишком свободной и уверенной, будто личные границы других людей для него существовали только условно. Он протянул руку. – Я – Вадим. Я коротко посмотрела на него и ответила: – Настя. Мы пожали руки, и быстро убрала свою. – Это Лера, Антон, Денис и Миша, – добавила я, кивнув в сторону стола. Вадим повернул голову, оценивая их с тем же непринуждённым интересом, с каким до этого рассматривал меня. – Очень приятно, – сказал он. – На самом деле, я надеялся застать вас здесь. – Для чего? – нахмурился Денис, отодвинул чашку и внимательно посмотрел в нашу сторону. Вадим только этого и ждал. Он снова улыбнулся, но теперь в этой улыбке появилось что-то демонстративное, даже театральное. – Хотел показать вам лагерь, – он сделал паузу, проверяя реакцию, а затем добавил, понижая голос: – У нас, кстати, бесплатные коктейли подают. Единственный бар на сотни километров вокруг. – Звучит как нечто невозможное, – буркнула Лера. – Думаешь, вру? – Вадим развёл руками. – А вот и нет. Пойдёмте. – Нет, спасибо, – тут же отрезала Лера, делая глоток. – Мы, пожалуй, тоже откажемся, – лениво добавил Антон, словно разговор его уже утомил. Вадим не выглядел обиженным. Он перевёл взгляд на меня. – А ты? Я почувствовала на себе внимание сразу нескольких людей за столом, и в этот момент поняла, что просто так он не уйдёт. – Одну секунду. Я вернулась к ребятам и наклонилась ближе к Денису. Шум столовой сразу стал глуше. – Что мне делать? – шепотом спросила я. – Ствол с собой? – так же тихо спросил он. Я кивнула. – Иди, – сказал он после паузы. – Узнай побольше о лагере. Это нам поможет. – Будь осторожна, – добавила Лера. Я снова кивнула и, не оборачиваясь, вернулась к Вадиму. За спиной остались сжатые кулаки Миши, напряжённый взгляд Дениса и ощущение, что любое новое знакомство здесь почему-то никогда не бывает просто знакомством. Мы вышли на улицу. После душной столовой ночь снаружи казалась очищением, но не спокойным, а настороженным, как затишье перед чем-то, что ещё не решилось случиться. Я молча достала из кармана пачку сигарет, выбивая одну, и только тогда почувствовала на себе его взгляд. – Серьёзно? – Вадим приподнял брови. – У тебя в апокалипсисе есть сигареты? – Остались. Он коротко рассмеялся: – Это уже уровень выживания выше среднего. Тут люди за тушёнку готовы спорить, а ты – с никотиновым запасом. Я пожала плечами. – Приоритеты. Вадим посмотрел на меня внимательнее, чем раньше, будто эта деталь что-то добавила ко мне в его внутренней картине. – Дашь одну? – спросил он, не особенно смущаясь. Я задержала взгляд на нём, потом протянула пачку. Он уверенно взял сигарету без лишних движений и сразу же достал зажигалку. Огонёк на секунду осветил его лицо – острые черты, светлые кудри, внимательные голубые глаза, в которых было слишком много живого интереса для этого места. Он прикурил и протянул зажигалку мне. Я наклонилась к пламени. Тепло коротко коснулось кожи, и сигарета вспыхнула, наполняя воздух знакомым запахом. Первый вдох был резким, горечь легла на язык. Мы медленно пошли по дорожке лагеря. Под ногами хрустели мокрые листья, прилипшие к асфальту. Вадим шёл рядом расслабленнее, чем раньше. – Здесь всегда так тихо по вечерам? – спросила я. Он выдохнул дым в сторону, наблюдая, как он растворяется в холодном воздухе. – После отбоя – да. Ну, если не считать сирен и патрулей. – Ты давно здесь? – Почти сразу после того, как всё накрылось медным тазом. Нас сюда привезли, как во временное убежище... Ну, ты понимаешь, – он усмехнулся, но без радости. – Временное обычно и становится постоянным. Я молча затянулась. Сигарета тлела ровно, и этот маленький ритм казался единственной стабильной вещью вокруг. – А ты? – вдруг спросил Вадим. – Ты откуда вообще такая взялась, с «путешествием по России»? Я выдохнула дым, прежде чем ответить. – Долго история. – Здесь у всех «долгие истории». – Тогда моя тебе не понравится. – Это мы ещё посмотрим, – ответил он. Несмотря на чрезмерную настойчивость, Вадим оказался парнем милым и доброжелательным. За недолгую прогулку он рассказал, как выжившие проводят в лагере время, как распределяются обязанности и много чего ещё. Было заметно, что он очень привязан к их маленькой коммуне. С воодушевлением описывал, как изменилась жизнь каждого, кто здесь остался. Уверял, что никто даже не мыслит отсюда уходить. И всё же в такую счастливую жизнь, какую он рисовал, верилось с трудом. По его рассказам, они построили утопию, где всё всех устраивает, еды в достатке и каждый, по мере возможностей, привносит вклад в общее благо. Я проводила взглядом молодую женщину, идущую навстречу. Та в знак приветствия махнула Вадиму рукой и прошла мимо. Короткоствольное ружьё билось о бедро при каждом её шаге. Они все при оружии. Даже странно – у нас ничего не отобрали. Никто не боялся, что мы пришли в лагерь отнюдь не с добрыми намерениями. Такая доверчивость обескураживала. Мы шли мимо домиков, где раньше селили вожатых. Аллею освещали редкие фонари, тень наползала на тропинки между постройками. Казалось, кто-то следит из темноты. Глупости, конечно. Раз лагерь всё ещё здравствует и процветает, значит, их система безопасности надёжно себя зарекомендовала. Я выдохнула дым второй сигареты в сторону и, не глядя на Вадима, спросила: – Военные здесь всегда так... контролируют всё? – Не просто контролируют, – возразил он. – Они здесь и есть порядок. – То есть лагерь полностью под ними? Вадим кивнул. – Почти. Администрация есть, гражданские есть... но всё, что связано с безопасностью – это военные. Мы прошли мимо ещё одного корпуса. Из окна доносился приглушённый смех, но он быстро оборвался, как только мы оказались ближе. Я затянулась и спросила уже прямо: – И за территорию можно выходить только с ними? – Не совсем. – В смысле? Вадим вздохнул, словно это был не самый приятный разговор. – За пределы лагеря выпускают только тех, кто идёт на патрули или задания. Иногда – на сбор ресурсов, если безопасный маршрут, – он сделал паузу. – Но новеньких туда не берут сразу. Сначала нужно себя показать, чтобы тебе доверяли и понимали, что ты не сорвёшься. – А если «показал себя» не успел? Вадим мельком посмотрел на меня. – Тогда сидишь внутри. – Навсегда? Он пожал плечами. – Пока не решат, что ты полезен. Мы прошли ещё несколько метров в тишине. Я чувствовала, как его слова постепенно складываются в систему, в которой всё было логично, но от этого не становилось легче. – И с теми, кого всё-таки выпускают, всегда идут военные? – уточнила я. – Да, – сразу ответил он. – Всегда. Даже если это опытные люди и даже если ты уже ходил наружу десятки раз. Никто не выходит один. Я кивнула, переваривая это. – А что случается с теми, кто всё-таки выходит за территорию без разрешения? Я задала вопрос спокойно, но внутри уже заранее понимала, что ответ мне не понравится. Вадим замедлил шаг и перевёл взгляд на тёмную линию деревьев за забором лагеря, где свет фонарей уже не доставал. – Таких не было. – В смысле не было? – С самого начала нам сказали очень просто, – продолжил он тише. – Если кто-то попытается сбежать, их убьют, потому что вероятность, что они заразятся и нападут на лагерь, слишком высокая. Я выдохнула дым сигареты, который вдруг показался слишком горьким. – И все просто с этим согласились? – А у нас был выбор? Мы продолжали идти по дорожке между корпусами, делая вид, что это обычная прогулка. Дым сигарет растворялся в ноябрьском воздухе, как единственное напоминание о мире, в котором ещё недавно такие вещи были просто привычкой, а не способом удержаться в реальности.