То, что нравится

Ханамаки, совершенно голый и с мокрыми плавками в руках, выходит из душа, уверенно шлёпает до балконной двери, оборачивается и тупо смотрит на Мацукаву. Видимо, делает для себя какой-то вывод. Разворачивается на сто восемьдесят градусов, кладёт плавки на край стола и принимается копаться в куче одежды на стуле. Видимо, правильный вывод сделал, думает Маццун и начинает ржать. Ханамаки оборачивается и негодующе шипит на него. На балкон он выходит в трусах, эксгибиционист хренов («Я ж не голым вышел!» — возмущённое), вешает плавки, с них тут же набегает лужица, на углу стола такая же. Заходит обратно, прикрывает за собой балкон — разгар дня, жарко. Мацукава протягивает руку и роняет его поперёк кровати рядом с собой, звонко хлопает по ляжке. — Давай сдвинем кровати, Маццун, — Ханамаки смотрит в потолок. У них в номере на двоих две раздельные кровати, всё логично, а как ещё, не дали бы же им с двуспальной, в самом деле. — Давай. Через пять минут. Мацукава наваливается на него и целует в живот, ещё раз, обводит языком пупок и тычет в него кончиком. Ханамаки рвано вздыхает и поднимает руку: — Обед. Сейчас обед, пошли, Матс, всё съедят. — Тогда я съем тебя. — Такими темпами ты и так меня съешь, не беспокойся. Пошли, — делает попытку он. — Я же не виноват, что ты ходишь голым, — бубнит Мацукава уже в лифте. Они действительно пошли. — Я был в трусах! И есть. — Макки! Мацукава смотрит на него с этим своим «как тебя вообще земля носит, и я терплю?» выражением лица. Ханамаки это лицо просто обожает, потому что собранный и пофигистичный обычно Маццун начинает выглядеть немного. истерично? Он просто не справляется. Не справляется с ним, с Макки. Они разделяются: Мацукава бежит занимать стол с видом поприличнее (неприличные виды у него в номере), а Ханамаки караулит очередь к шведскому столу с горячим, нависает над стоящими в ней бабушками со своей тарелкой и смотрит, как бы кто не пролез мимо. Мацукава нагоняет его у лотка с тушёной фасолью. — Я взял на тебя картошки, ты же любишь, — серьёзно отчитывается Макки и демонстрирует тарелку с добытым картофелем по-деревенски. Мацукава тянется поцеловать его в висок, а потом вспоминает. — Спасибо. В отеле коты. Полчища котов. Один обязательно спит на диване в лобби, второй — на стуле за столом, где ресторан продолжается на веранде. Остальные бродят по всей территории. Это приводит в восторг их обоих: в очевидный — Ханамаки и чуть менее явный — Мацукаву. Макки останавливается погладить каждого, ткнуть в ухо, почесать пузо, лишь бы потактильничать и ни одного не пропустить. Таскает котов на руках и вскидывает брови, когда от него — с котом — шарахаются другие постояльцы. Мацукава смеётся и фотографирует его с котами. И за ужином скармливает им всё мясо с тарелки. Потом они берут на баре по два бокала вина и уносят их в номер. Комната у них небольшого размера, зато угловая, в углу — балкон, и вот он просто огромный. От остального мира он ограждён широким мраморным выступом, на котором ещё и железные перила. Они забираются на выступ с вином и долго молча пялятся на подсвеченную разными цветами воду трёх соседских бассейнов под ними, на людей на таких же балконах напротив; из их окон вообще видно не море, а целую кучу домов, и они здесь красивые, вид им нравится. Они сидят друг напротив друга и соприкасаются коленками, Мацукава наклоняется, чтобы отставить первые пустые бокалы на маленький столик, возвращает тело в прежнее положение и видит, что Ханамаки отобрал его уже начатый бокал и теперь бессовестно ухмыляется ему. Мацукава показушно вздыхает, и протолкнуть воздух в лёгкие обратно оказывается неожиданно сложно. Дышать и одновременно смотреть на Макки вообще непросто. Вот вроде они и в школе одной учились, и встречаются давно, и отдых вот себе совместный организовали. И всё равно. Коротит, как в первый раз. Как во все первые разы. Мацукава хочет взамен своего взять бокал Ханамаки, но тянет руку к самому Ханамаки и трогает винные губы. Макки быстро облизывается. Коротит. Макки постоянно хочется тактила, а Мацукаву постоянно от этого всего перетряхивает. — Маццун, тут… там люди, — он неопределённо кивает в сторону, где балконы, много других балконов. А в глазах у него ночные огни. — Плевать, — говорит Мацукава. — Плевать, — соглашается Ханамаки и прикусывает его палец, с одному только ему удающимся видом одновременной кротости и пошлости. Снизу аниматоры вдруг включают музыку (что-то настолько популярное, что меметичное), о неё разбивается вся томность и лирика момента, но только не сам момент. Ханамаки тут же подхватывает песню и принимается шутливо приплясывать прямо с бокалом, успевая ещё и отпивать. Маццун ржёт и затягивает припев. — Это так плохо, что хорошо, — проржавшись после трёх песен, говорит Макки. — Мы не сдвинули кровати. — Пойдём сдвинем, — дёргает бровями Мацукава и ставит на столик оставшиеся бокалы. Они вваливаются в номер уже сцепленные руками, губами и всем остальным. Ханамаки держит его за голову, руки Мацукавы у него прямо под задними карманами джинс. Матсукава толкает его к кровати, а тот выдыхает, не считая нужным хотя бы чуть-чуть отлепить свои губы от чужих: — Не-не-не-не, Маццун, кровати. Маццун вот отлепляется, вздыхает и идёт выдвигать из межкроватья тумбочку, которая — подозрительно — одна на двоих. Ханамаки умеет плавать и не боится — опасается. Мацукава ведёт его за руку по берегу. Они обходят плоские каменные плиты, врытые в мелкую-мелкую гальку самой природой. Берег неудобный: по камням забираться в воду слишком скользко из-за наросшей живности, ещё и волны сбивают. Они идут исследовать берег на момент нормального захода. Проходят до соседних отелей, напротив одного — прямо над морем деревянный настил с лежаками и людьми. Идти жарко, и они решаются, наконец, зайти в воду. Ханамаки стоит по пояс на песчаном пятачке метр на метр, улыбается и ёжится, привыкает, такой красивый в своих бирюзовых плавках, каплях воды и потоках света. Мацукава смотрит на него, жмурится и не понимает, что ослепляет сильнее: то ли солнце, то ли сам Ханамаки. — Глубоко? — спрашивает Макки, когда он отплывает и старается коснуться камней под собой ногами. Макки не любит плавать без дна. Мацукава встаёт там, где дно есть и показывает: — Стою. Он хорошо плавает, ныряет и вообще не боится воды. Ханамаки подплывает и цепляется за его плечи, волна протаскивает его над камнями, но он наконец устраивается на том же выступе, что и Маццун. Народу вокруг не очень много, кто-то косо на них поглядывает и незаинтересованно отворачивается. Ханамаки чувствует руку на своей талии и начинает дурачиться, брызгает Мацукаве в лицо водой, тычет под рёбра, погружается в концентрированный настоящий момент. Со следующей волной он поскальзывается и теряет опору, подхваченный потоками воды, но Мацукава ловит его и ставит на место, прижимая к себе. Макки смешно хлопает глазами, в которых остаточно отражается испуг. — Я тебя поймаю, принцесса, — Маццун шутливо щёлкает его по носу, а потом в него целует. — Не бойся. Внутри тёплым молоком разливается удовольствие. Ханамаки очень непривычно ощущать его горячую кожу под толщей прохладной воды, он трогает и старается запомнить то, что чувствует. Натрогавшись, подпрыгивает и отталкивается. — Поплыли. Мацукава ныряет и окатывает его тучей брызг. Ханамаки чиркает зажигалкой. Они соорудили прямо на берегу костёр. Натаскали сухих пальмовых веток и обложили камнями покрупнее. Он поджигает лист и кидает его к остальным. В двадцати метрах от них подъём к променаду, за ним довольно оживлённая вечером трасса. Но вот пляж — пляж сейчас их. Над ними черное небо, под небом чёрное море, и второе от первого отделяет широкая бледно, матово блестящая лунная дорожка, которую пускает тоненький месяц. Они смотрят на небо: звёзд очень много, и весь вид в целом кажется слишком 3D, слишком настоящим, что хочется протянуть руку и вцепиться в это небо, в эти звёзды. Мацукава вцепляется в Ханамаки, и тот жадно сжимает его руку, на одних рефлексах тянет к лицу, не переставая залипать. — Я так хочу, — шепчет он, — хочу, чтобы ты меня прямо здесь трахнул. Мацукаву всего скручивает, он хочет сжать руку, сжать Макки, хочет прямо здесь его трахнуть. Нельзя. Фонари есть у дороги и на понтоне, который справа от них, и они сидят в относительной темноте, костёр только кидает на них непонятные тени, делает их самих ещё непонятнее со стороны. Маццун притягивает его к себе и целует в шею, царапает зубами, облизывает, целует под челюстью, где у Макки очень чувствительно. Макки еле заметно потряхивает. Он накрывает его плечи пледом, будто отгораживает от остального мира, и остаётся только он сам, Макки, рыжие блики на розовых волосах и лунный свет. Мацукава оглаживает ему шею теперь ладонью, ведёт по груди, чуть забирается под футболку и расстёгивает пуговицу на штанах. Ханамаки смотрит на него, и в его глазах не костёр — целый пожар. Буря. Тысяча штормов. Мацукава целует его, чтобы пожар не вырвался за пределы них, чувствует, как в его рубашку вцепились тёплыми пальцами. Он просовывает руку ему в штаны, сдвигает трусы вниз, всё равно неудобно, и Макки с тихим стоном выпрямляет одну ногу. Так лучше, член твердеет прямо в руке, Ханамаки начинает кусаться несдержанней. Они отсидят себе задницы на этой гальке. Мацукава размазывает между пальцев натекшую смазку и медленно и размашисто двигает рукой. — Хиро, — неслышно зовёт он зачем-то, Макки не открывает глаза, открывает рот. Ему хочется вывернуться, выгнуться, упасть на спину и стонать, и ещё взять у Мацукавы в рот, но можно только так или никак вообще. Он цепляет его руку, мешает ему или помогает, не понять. Мацукава ускоряется. — Макки, смотри, — шепчет он ему в ухо, перед тем как лизнуть в него. Ханамаки всё-таки открывает глаза, видит месяц, лунную дорожку, звёзды, костёр и Мацукаву, и его выкручивает. Оргазм внезапно очень яркий, хочется сильно зажмуриться, но он себе не даёт, смотрит, и от этого выступают слёзы. Он облизывает Мацукаве запачканные пальцы и представляет, как через десять минут будет ему отсасывать у них в номере. — Раздвинем кровати? — спрашивает утром Маццун. — Не, — Ханамаки прыгает на одной ноге надевая трусы. — Во-первых, плевать. Во-вторых, уборщики даже не знают, кто тут где живёт. — По вещам видно, что мы парни, — бесцветно возражает Мацукава и продолжает ничего не делать. — Может, плавки сразу надеть, — говорит Макки и раздевается обратно. В магазине они берут воду, халву-вату и долго стоят у полок с вином. Алкоголь у них включён, олл-инклюзив и всё такое, и они решают затариться перед отъездом. На кассе Мацукава тычет пальцем сначала Ханамаки под рёбра, потом в сетку с разноцветными коробочками презервативов. Тот выбирает одну и докладывает к покупкам. Думает и берёт ещё одну. Девушка на кассе пробивает товары и с неодобрением поглядывает на них: здесь настороженно относятся к иностранным парням, приехавшим без пары. Только вот они-то как раз приехали с парой. Ханамаки выдерживает её взгляд и, когда уверяется в том, что на несколько секунд завладел её вниманием, поворачивает голову и горячо смотрит на Мацукаву. Потом на презервативы. И выдаёт кроткую улыбку. Маццун копается, доставая карту, и силится не заржать то ли с Макки, то ли с ошарашенного лица продавщицы. На выходе Ханамаки ещё на всякий случай целует его в щёку. — Я думал, ты меня прямо на кассе разложишь, — честно признаётся Мацукава. Ханамаки пожимает плечами. — У меня гомофобофобия. — Я тебя люблю. Маццун, я тебя люблю, — Макки шепчет прямо в его губы. Смотрит прямо в глаза. Он немного пьян, у него потяжелевшие конечности вокруг Мацукавы и осознанный взгляд. Мацукава знает, что Макки, даже когда пьяный, очень много думает и ничего никогда не забывает. Он зарывается одной рукой в розовые волосы, второй придерживает сидящего на нём Ханамаки за поясницу и подаётся бёдрами вверх. Тот прерывисто стонет на высокой ноте и закрывает глаза, силясь вжаться в Мацукаву сильнее, опуститься ниже. Член сейчас проезжается прямо по его простате, а они растягивают удовольствие. У них очень редко получается вот так не срываться сразу в бешеные ритмы и делать что-то, не чтобы побыстрее кончить. Ханамаки сам опирается на плечи Мацукавы, приподнимается и чувственно съезжает вниз, от удовольствия у него в холодном поту спина и поджимаются пальцы скрещенных вокруг чужих бёдер ног. Он кусает губы и сжимает член внутри себя, чтобы продлить ощущения. Это не очень помогает, зато Маццун несдержанно стонет и нервно вздрагивает, вцепляется Ханамаки в талию. Они качаются так, не без доли мазохизма смакуя движения, пока не становится совсем невозможно терпеть. В такие моменты к лицу Ханамаки приливало особенно много крови, и он исходил бордовыми пятнами даже по ключицам и плечам. Мацукаве горячо прикасаться сейчас к ним губами, он дует ему в лицо, взлетают светлые прядки чёлки, Макки дрожит, тащит его руку к своему члену и со стоном роняет лоб на его плечо. Мацукава немного приподнимает его бёдра и оставшуюся деятельность берёт на себя. Все чувствительные места давно слишком раздражены, и оргазм едва различается в череде сильных, приторных и горячих волн удовольствия. Но после него отпускает тоже очень сильно. Минуты три они только выравнивают дыхание. — Вау, Маццун. Мацукава чувствует, как Ханамаки целует его в шею и соскальзывает с него, чтобы лечь рядом. Неугомонный ребёнок. — Думаешь, соседи нас слышали? — У нас есть соседи? — Мацукава перекатывается на бок и снова прижимает его к себе, Ханамаки с удовольствием закидывает на него ногу, руку, вторую просовывает ему под шею. Они оба потные, и ни одному это не мешает. — Тебе это нравится. — Что? — не понимает Макки. — Тебе нравится, что мы отличаемся. Ханамаки делает вид, что думает. Потом делает вид, что зря делал этот вид. — Конечно. Конечно, Маццун, мне это нравится, — он вздыхает, и Мацукава кожей чувствует его улыбку. — Они глупые и не понимают, Маццун. Это мешает. Но зато у нас есть это сокровище, понимаешь, а у них нет. На слове «сокровище» он чуть сильнее стискивает Мацукаву в объятиях. Тому хочется как-нибудь выразить то, что он чувствует, и он кусает Ханамаки в шею прямо под ухом, просто открывает рот и сжимает зубы со всей силы. Это больно, Ханамаки несдержанно вскрикивает, но звучит довольно, ему это всегда нравилось, Мацукава знает. Утром Макки светится, как полированный чайник. Мацукава усмехается от собственного сравнения и смотрит, как тот вертится у зеркала и от довольства еле держит лицо. У него под ухом прямо-таки огромный засосище с темнеющим следом зубов вдобавок. Никакая одежда его, естественно, не скроет, но Ханамаки это и не нужно: он бы специально надевал вещи пооткровенней, если даже и можно было бы его ими скрыть. Только Макки так может, носить его метки с гордостью. Его метки, с гордостью. Маццун самодовольно улыбается и, проходя мимо в туалет, шлёпает его по заднице. На отдыхе в другой стране всё воспринимается иначе. Тут ты никого не знаешь, и никто особо не хочет знать тебя. Можно говорить пошлости на своём языке и не бояться, что тебя понимает каждый куст (Макки иногда говорит пошлости громким шёпотом на английском специально, чтоб отогнать от них людей, но это же Макки). Можно подшучивать над людьми, зная, что видишь их первый и последний раз. Можно носить несочетающиеся вещи, нужные, только чтобы дойти до пляжа. Можно светить засосами, идя за руку со своим парнем. Даже если ты сам — парень (но это уже не везде и не точно). Можно… Можно вот выглядеть таким неприлично довольным, как этот. Мацукава выходит из туалета и опять смотрит. Хочется повторить такой же укус с другой стороны. В отеле из крана течёт солёная вода, а у Макки фетиш на душ. Они моют клубнику, а потом моют клубнику от воды из крана водой из кулера. Точнее, Мацукава моет, а Макки нормально. Макки, он — Макки. Хорошо, кстати, что самого Макки не нужно мыть от воды, потому что чувствовать солёное на коже привычнее, чем на клубнике. Хотя Ханамаки странным образом на клубнику похож. — Пошли в душ, — командует он, когда они приходят с пляжа, где только что ели эту самую клубнику. — Иди, — отзывается Мацукава, отвлёкшийся на какую-то бумажную рекламку, но Ханамаки вертит башкой и повторяет: — Да не, вместе пошли в душ. Ханамаки задвигает за ним дверцу душевой кабинки с таким триумфальным видом, будто запирает в клетке дикое животное, а Мацукава даже не сопротивляется, балбес. Его всё равно припирают к стене и жадно смотрят. Маццун нервно сглатывает и ухмыляется. Кафель холодит спину, но, судя по хищному блеску в шоколадных глазах напротив, ему скоро станет очень горячо, так что вопрос с холодом можно никак не решать. Макки, видимо, восполняя отсутствие воды, сам стекает по Мацукаве вниз, едва не поскальзываясь, и всё-таки говорит: — Маццун, включи воду. Мацукава тянется за лейкой и, пока отворачивает кран, чувствует влажное прикосновение к своей тазобедренной косточке. Ханамаки лижет её несколько раз, потом принимается за вторую и уделяет ей ещё больше времени. Смотреть на это безобразие уже горячо, и Макки хочется или отстранить, или схватить за волосы и притянуть к чему-нибудь другому. У Мацукавы, который никак не может настроить температуру воды, получается только не смотреть, но это ни разу не помогает, потому что ощущения становятся только ярче. Макки надоедает, и он ведёт языком вниз по бедру, пытается с чмоканьем прихватить кожу, и Мацукава рычит от нетерпения, но ничего не делает. Ханамаки отослал его включать душ не ради воды, а чтобы занять его руки, и не слушаться его у Маццуна причин нет (ему интересно). Ханамаки дожидается, пока напряжётся его член, и любовно ведёт языком по его основанию. Выглядит, как в порно, Маццун хочет сглотнуть, но нечем. Его Макки слишком красив для этого мира, его нужно запретить. Наложить вето. Запереть на острове и заставить вечно ему отсасывать. — Макки, ты охуел, — тот всё кружит вокруг да около и никак не перейдёт к главному, а у Мацукавы перед глазами уже цветные круги от возбуждения и по позвоночнику прокатывается сладкая ломота. — Х-хе, — многозначительно выдаёт Ханамаки, протягивает руку и щипает его за сосок. И вдруг с силой вжимает его за бёдра в кафель и накрывает член ртом, пытается взять сразу глубоко. Мацукава давится воздухом. У него свободна только одна рука, и он невесомо зарывается ею в тёмно-розовую от влажности шевелюру. Ханамаки чувствительно гладит языком под головкой и принимается ритмично сосать. Через минуту Мацукаву складывает пополам, он глухо низко стонет, но в кабинке звучит всё равно громко. Ханамаки отбирает у него лейку, обливает его плечи и с ухмылкой направляет сетку струй на слишком чувствительный пах, того снова перетряхивает, и он скручивает Макки за руки. У Ханамаки на коленках красные пятнышки от солнца. Утром он отказался от предложения Маццуна намазать его защитным кремом и убежал сидеть на камнях, и теперь полулежит на кровати в своём своём полотенце на голове и копается в телефоне, а Мацукава целует его коленки. Ему лень даже думать — не то что копаться в телефоне. А целовать колени вот не лень. Макки — никогда не лень. Ханамаки бездумно проводит рукой по его шее, продолжая что-то читать. Маццун смотрит. Полотенце своё лиловое Макки привёз из дома, потому что обновлял краску на волосах в день вылета, и волосы теперь буду ляпать светло-розовым обо всё на свете ещё неделю-полторы. Маццун скользит рукой вверх так, чтобы не сильно тревожить читающего Ханамаки, и снимает полотенце с его головы. Волосы уже только совсем чуть-чуть влажные, и он принимается расправлять тонкие прядки. Мацукава думает, что ему повезло: он может трогать такое вот необычное. Макки — японец, осветляться ему сложно, зато волосы после этого становятся очень… Мацукава подбирает слово. Податливыми. Тонкими, очень мягкими — мягче обычного — и податливыми. Ханамаки такая розочка. — Макки, ты розочка, — делится Маццун наблюдением и растирает нежную прядь между пальцев. Макки начинает ржать. — Чего это я розочка? Может я, ну, не знаю, сакура? — Не-е, — Мацукава лениво потягивается. — Ты розочка. Можешь и в рожу дать. Шипом там каким-нибудь. Ханамаки смеётся громче. — Тогда ты — шмель. Лежишь вон на мне. И жопа у тебя мягкая, — он блокирует и роняет телефон на кровать. — Дай полапаю. Теперь у Ханамаки пятнышки от солнца и на груди. Маттсун возникает по этому поводу: — Я ревную. — Как это? — Ханамаки приподнимает брови, не переставая гладить тёмные кудри. — Мама, когда у меня в детстве появлялись такие, — он невесомо скребёт по одному из пятнышек пальцем, — говорила, что это меня солнце поцеловало. Я не хочу, чтобы тебя целовал кто-то кроме меня. — Ох, — смеётся Ханамаки и даже перестаёт трепать ему кудри. — Что же теперь будет с нашим солнцем. Мацукава подлезает ближе и принимается целовать его в каждое пятнышко. Их мало, всего несколько штук под ключицами, и Маццун стекает губами к тёмному кружку соска, облизывает, прихватывает и тянет. Потом вдруг ощутимо прикусывает рядом с ним. — Маццун, бля, — Ханамаки возмущённо пихает его в бок. — Я конечно против ничего не имею, — кряхтит он, — но люди же, ну, видят. — Тебе же вроде пофиг? — Мацукава складывает руки на его животе и ставит на них подбородок, и смотрит с едва различимой настороженностью. — Ну, да. Но, — он трёт переносицу, не выдерживает и тянется к кудрям. — Но. — Но. — Ладно-ладно, знаю я. Не будем портить людям психику, — взгляд сам по себе оседает на губах Макки, которые тот облизывает. Испуг, что он делает что-то не так, отпускает, и до него вдруг доходит: — Слушай, а ведь ты сам на мне редко, м-м, следишь. — Ясен пень, — кивает Ханамаки. — Твои ведь не в курсе, не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Взгляд Маццуна тут же горячеет, внутри всё затапливает обожанием. Он еле заставляет себя проговорить: — Здесь нет моих, — и снова смотрит, провоцирующе, обжигающе. Ханамаки не может не понять это однозначно и срывается с места. Валит его на спину, сдёргивает с него шорты и раздвигает в стороны колени, устраиваясь между них. И тут же присасывается к нежной коже в паре сантиметров от кромки трусов. Мацукава запрокидывает голову и охает. Макки точно не ограничится одним засосом — это же Макки, — и он не ограничивается. Отступает немного и снова целует, всасывает до приятной колющей боли, а потом сильно вдавливает в отмеченное место языком. Мацукава от удовольствия бороздит пальцами по простыни, а под тканью трусов чётко обрисовывается вставший член. Ханамаки накрывает его рукой прямо так и продолжает терзать светлую ещё кожу. Интересно, на месте засосов загар вообще ляжет? Яркие пятна расцветают на внутренней стороне обоих бёдер, Мацукава мечется, жмурится и просит ещё. До розовой макушки он не достаёт, до руки на пахе доставать не хочет: Ханамаки двигает ею медленно, но сильно, от такого не кончить, зато можно долго-долго просто ощущать, пребывая на грани. Когда Макки, наконец, удовлетворяется проделанной работой, он смотрит на Мацукаву, как на произведение искусства. Он, конечно, всегда на него так смотрит, но сейчас — концентрированно. — Макки, — зовёт Маццун, и тот обхватывает его стояк губами сначала через ткань, потом — кожа к коже. Несколько раз ритмично лижет уздечку, и Матсукаву выгибает. — Пиздец, — выносит вердикт Маццун на утро, окинув взглядом темнеющие синяки, усыпающие бёдра. И смеётся. И обнимает Ханамаки, который снова — начищенный чайник. — Ты сам разрешил, — конечно, ему ничуть не совестно, да и не должно быть. Но он всё равно добавляет, — Можешь загорать в шортах. Ни в каких шортах Мацукава не загорает. Он лежит на своём полотенце, расслабленно расставив ноги — как обычно, и насвистывает что-то попсовое. Ханамаки скребёт свой укус на шее и не может перестать улыбаться и смотреть на Маццуна, улыбаться и смотреть. — Сфоткай меня, — простит Ханамаки в последний перед вылетом день. Он стоит на скользком камне и расставляет руки по ветру, расстёгнутая рубашка развевается сзади, как геройский плащ. Маццун и так фоткает чуть ли не каждое его движение, но послушно нагибается и наставляет на него, улыбающегося, телефон. А потом и сам подходит и притягивает Макки к себе за плечи, поглаживая пальцем шею. Другой рукой меняет камеру и примеряется, чтобы сделать селфи. Солнце бьёт в глаза, и они оба щурятся, пару минут препираются, как лучше сделать фотку, чтобы у обоих не слезились глаза, приходят наконец к консенсусу и делают даже штук пять сносных фото. Мацукава горбится у Ханамаки под боком — там тень — и ставит одну себе на обои. — Маццун, — Ханамаки застывает на секунду, а потом звонко целует его в ухо. Он хочет сказать «а как же твои», «они увидят», «они догадаются», он хочет сказать «ты лучший, Маццун». Всё это он проглатывает, потому что понимает: они взрослые, они справятся, они со всем справятся. В аэропорт приехали слишком рано. Он состоял из одного здания в один же этаж с крохотной кафешкой, сувенирной лавкой и загадочной стрелкой «дьюти фри», указывающей куда-то в отгороженную глубь. Совсем маленький аэропорт и совсем безлюдный. На входе их проверила маленькая красивая женщина, в лавке встретил приветливый дядька, в кафе официант в чёрном фартуке предложил чай. Все будто старались для них двоих, весь аэропорт будто создался здесь из воздуха для них двоих. Макки то и дело цеплял Мацукаву за руку, а потом привалился к его плечу, когда они сели на железные сиденья ждать хотя бы регистрации. За это время стеклись люди, и вид потихоньку делался менее сюрреалистичным. Ханамаки сонно что-то читал и грыз булку, стащенную на завтраке из отеля, Мацукава залипал на цветную вывеску кафе. После регистрации пили чай на веранде без стёкол в оконных проёмах во всю стену с видом на взлётную полосу и горы за ней. Макки сфотографировал хмурящегося в стеклянную кружку Маццуна, руки Маццуна рядом с кружкой, тень Маццуна на полосатом столе. Поднял телефон посмотреть фотки и ещё раз случайно сфоткал. Открыл последнюю фотографию, с неё Мацукава смотрел сквозь камеру на самого Макки с бесконечно нежным, обожающим выражением лица. Ханамаки ухмыльнулся, поставил локти на стол (для создания таинственности, конечно), открыл меню и установил фото на обои. — Чего ты там ржёшь, — даже не спрашивает Мацукава, и Ханамаки поворачивает к нему телефон. Тот чуть не давится остатками остывшего чая и краснеет ушами. В Японию они прилетают затемно, решают переночевать у Ханамаки дома, а утром уже отправить Иссея к себе домой. Ханамаки-сан проводит по его щеке ладонью, извиняется у него за сына, обнимает их обоих, целует в чуть загоревшую щёку Такахиро и идёт посреди ночи ставить чай. Макки тут же начинает болтать, делиться впечатлениями, суетиться, искать по сумкам сувениры, просить Мацукаву показать фотки и подтаскивать его за руку то мыть руки, то подать тарелки для сладостей. Ханамаки-сан активно участвует: слушает, подливая чай, пробует съедобные сувениры, живо делится новостями, потом спрашивает, расстелить ли Маццуну футон. — Не надо, мам, — быстро говорит Ханамаки и улыбается. — Ладно, — так же быстро соглашается Ханамаки-сан, желает им спокойной ночи и уходит к себе. Макки тут же встаёт и обвивает шею Маццуна руками, довольно прикрывает глаза и целует в сладкие и чайные губы. Мацукава выдыхает в поцелуй в попытке расслабиться, обнимает одной рукой за талию, второй трогает почти совсем сошедший след на его шее. — Она заметила. — Она знает про нас, Маццун, — смеётся Ханамаки, напоминает. — Она знает. И весь мир узнает. Нам ведь это нравится. — Да, — шепчет Мацукава. — Да.