Чувства

Ричард смотрит. Наблюдает. Каждый раз вглядывается, будто впервые. Смотрит на него незаметно, почти не поворачивая головы, не изменяясь в выражении лица; смотрит по возможности, пока он не видит, пока он занят чем-то другим; а в те редкие минуты, когда Гэвин чем-то серьезно увлечен, да так, что ничего вокруг не замечает, Ричард может позволить себе чуть больше: смотрит в открытую, не спеша бегая взглядом по лицу, шее, плечам, ключицам… И, наверное, даже не видит те поблекшие на фоне Гэвина окошки с ошибками, всплывающие перед глазами одна за другой. А когда Гэвин случайно сталкивается с ним взглядом, Ричард лишь стыдливо прячет глаза, уткнувшись в терминал.

I’ve got the same deep wounds as you. My love can double as a weapon too. Say that you trust it and I’ll set it free. Turn it back on me. Turn it back on me.

Ричарду не важна оболочка; Ричард подмечает детали: как во внешности, так и в том, что сокрыто несколько глубже. И Ричарду бесконечно нравится каждая из них, на самом деле. RK ловит сбои не только из-за того, что программа не признает его нерациональных желаний, — Ричард испытывает настойчивое чувство, которое охарактеризовать пока не может; да и программа помогать отказывается: слишком смешанное, слишком сложное. И это чувство порой не дает нормально вдохнуть — хотя андроидам это и не нужно, — не дает смотреть прямо в глаза — хотя андроиды не должны смущаться, — не дает спокойно жить, постоянно заставляя это давить на грудную клетку изнутри каждый раз, когда Ричард чувствует касание на своей коже.

I am exposed, I am undone, You tear the walls down one by one.

Его глаза. Его глаза, серые с легкой примесью голубого, не выражают абсолютно ничего. Но когда Гэвин смотрит на Ричарда, почему-то в них ясно читается что-то, что люди называют заинтересованностью. Бывало, Ричард коснется плеча в жесте поддержки, и Гэвин оглядывается на него с легким удивлением, а потом отворачивается, опуская глаза; бывало, Ричард ему улыбнется самой человеческой улыбкой, которую только можно представить, и Гэвин неуверенно улыбнется самыми уголками губ в ответ, смотря куда-то вниз или в сторону, зачем-то пряча неясное RK смущение во внезапном интересе к чему-то неважному, несущественному; бывало, Ричард не отведет взгляд, когда следовало бы, и в глазах Гэвина виднеется что-то нечитаемое, что-то не понятное андроиду, что-то, что заставляет каждый раз видеть десятки и сотни ошибок, всплывающих красными окошками, и слышать — буквально слышать в ушах — свое сердце, отчего-то потянувшее неясной приятной болью. И, черт возьми, Ричарду так нравится смотреть ему в глаза, не боясь и не волнуясь перед чем-то неизвестным.

I am exposed, I am undone, Come tear my walls down one by one.

Его шрамы. Его шрамы уже давно затянулись, но каждый раз, когда Ричард видит их, каждый раз, когда Ричард понимает, откуда появился каждый из них, что-то внутри содрогается, обрывается раз за разом, заставляя сжать руку в кулаке и посильнее закусить губу. RK смотрит на руки Гэвина, и ему больно; смотрит на шею, усыпанную родинками, местами покрытую неровными линиями стянутой кожи, и ему больно; смотрит на тот самый шрам на переносице, переходящий на щеку и заканчивающийся под скулой, — и ему хочется целовать его. Но Ричард, зная характер Гэвина и его отношение к таким вещам, предпочитает бездействовать. Только вот одно желание перерастает в огромное множество, а запрет самому себе придется укреплять новыми замка́ми и бетонными стенами.

We trade our secrets when it’s safe. Our ammunition when the fever breaks. Show me the side no one else sees, Turn it back on me. Turn it back on me.

Его голос. Его голос низкий и надменный. Но когда Гэвин говорит с Ричардом, он не звучит высокомерно и нагло. Его голос чуть хриплый и грубый, когда он нервничает; надрывный и раздраженный, когда кричит; тихий, когда он, уставший после рабочего дня, остается на ночное дежурство и безмерно хочет поскорее избавиться от всей работы, которую нужно сделать, а еще смертельно хочет уснуть — пусть даже сидя в неудобном офисном кресле; какой-то неуверенный и приглушенный, когда он чем-то смущен — обычно Ричардом — или не хочет отвечать на неудобный вопрос — заданный, конечно, тоже Ричардом; категоричный, абсолютно не допускающий возражений во время допросов и пререканий с преступником. Но в разговоре с Ричардом тон его голоса какой-то другой; RK не знает, какой именно, но явно видит это различие — только эмоцию определить не может. Но ему нравится, что Гэвин относится к нему как-то иначе, а не так же, как ко всем остальным.

In you I found my only faith, I lost my halo to your renegade. This love could bring me to my knees, Turn it back on me, Turn it back on me.

Его губы. Его губы сухие и часто растягиваются в насмешливой ухмылке. Ричарду Гэвин улыбается — разные отблески в радужке глаз. Эта полуулыбка каждый раз переворачивает внутренние биокомпоненты и заставляет чувствовать что-то похожее на короткое замыкание; и Ричарду кажется, что он когда-нибудь да не сдержится. И только тогда он ловит себя на мысли, что такие чувства никак не могут быть продиктованы программой. RK, на самом деле, впоследствии как-то легко принимает факт своей девиации: умение чувствовать, как и сами эмоции, развивалось постепенно, давая привыкнуть, приспособиться. И чем больше Ричард осознает свои чувства и чем яснее становятся мотивы его желаний, тем больше этих самых желаний у него появляется. И в какой-то момент ему даже становится страшно.

We tried to run, we tried to hide in fear of losing ourselves.

Его губы обветренные. Из средств, увлажняющих губы, Гэвин использует разве что язык — гигиеническая помада ведь создана только для девчонок, как думает Гэвин, — и оттого у него в привычку и входит постоянное их облизывание. Обычное, казалось бы, движение, в психологии служащее самоуспокаивающим жестом, да только RK из-за этого почему-то вечно чувствует то, что люди называют бабочками в животе. По ощущениям похоже на сбои, но не особо сильные, никак не фатальные, даже окошки с восклицательными знаками не всплывали бы яркими красными уведомлениями — и не смогли бы уже всплыть: с недавних пор Ричард не видит перед собой стены, контролирующей его. И отсутствие этой стены, наверное, и становится спусковым механизмом.

We tried to keep it all inside so we don’t hurt someone else.

Его губы искусанные. Гэвин вечно кусает губы, нередко до крови, а потом нервно матерится, пытаясь скорее вытереть все подручными средствами. Но когда он просто закусывает губу, немного поднимая голову и сосредоточенно смотря в терминал из-под чутка прикрытых век, Ричард не может оторваться от этого зрелища, задерживает взгляд намного дольше, чем следовало бы, и сам проводит языком по своим же губам, пытаясь успокоиться. Но несмотря на все пресечения и запреты, Ричарду все равно безумно хочется поцеловать Гэвина в эти самые губы.

When all the demons come alive I’ll still be under your spell, This could be heaven or hell, This could be heaven or hell.

Ричард понимает, что не следует поддаваться себе; понимает, что его, скорее всего, оттолкнут и обматерят, в придачу послав несколько раз, и, возможно, даже попытаются избавиться как от напарника; понимает, что не нужно этого делать, если не хочешь лишиться всего, что у тебя есть, но, черт возьми, так хочется переступить черту, нарушить запреты, сломать все стены, выстроенные с таким трудом, чтобы дотянуться, чтобы дать знать, что ты чувствуешь что-то, что можно назвать любовью. И это одновременно так прекрасно и так чертовски больно. Но все же Ричард — девиант человек, и ему свойственно хотеть чего-то настолько, что сопротивляться сложно, практически невозможно; но попытаться, наверное, стоит, да? Люди — обычные люди, такие как Гэвин — боятся неизвестного, постоянно нервничают и вымещают раздражение от стресса на других таких же людях, вычисляют риски и потом же сами боятся провала. Ричарду кажется это каким-то хаосом, но таким привычным, — видимо, это изначально вписано в программу, — что ничего уже не удивляет. Но даже если так, Ричард тоже может просчитать все наперед — высокотехнологичная машина, чтоб ее, — и спланировать все до мелочей, чтоб избежать проблем, — по протоколам, кажется, у андроидов единственной масштабной целью является безукоризненное выполнение задания и избежание провала, — но зачем это все, если Гэвина не просчитает никакая программа, никакой ИИ, никакие протоколы и психологические уловки? Он слишком нестандартный, слишком необычный, вечно идет против системы; а может, именно это в Гэвине и заставило Ричарда сбоить? Да, Ричард — человек; не такой, как они, но все же человек; и даже такому, как он, бывает страшно. Страшно перед последствиями. И, например, сейчас программа мечется от одного к другому, от положительного к отрицательному, стоит только Ричарду задуматься о реакции Гэвина на его проявление чувств. Она словно игральная кость — как выпадет, такое количество ходов и получится; может, один, а может, и сразу все шесть; но ведь может выпасть и так, что фишку придется отодвигать назад. Действовать нужно с умом, не лезть на рожон, но при этом все зависит также от удачи и другого человека — игрока-противника. А может, и союзника. Ричард все меньше обращает внимание на расчеты и все больше — на эмоции и желания; все меньше походит на машину и все больше — на человека; и Ричарду все больше кажется, что контролировать себя сложнее, чем тогда, когда он был лишь телом на побегушках системы — внутри больше нет той привычной пустоты, которая раньше оплетала его тело изнутри, а перед глазами — той стены, которая заставляла подчиняться. Теперь чувствуются именно эмоции — RK хочет думать, что это эмоции, а не всего лишь симуляция; и даже если это симуляция, то настолько правдоподобная, что даже андроид RK900 Ричард ей верит.

When all the demons come alive I’ll still be under your spell,

На самом деле, Ричард даже боится лишний раз к нему прикасаться — не лишиться бы в один момент этой возможности вообще, — но так, черт возьми, хочется местами как бы невзначай задеть его руку своей и, не встретив сопротивления, неуверенно и аккуратно обхватить ее пальцами; так, черт возьми, хочется коснуться ледяными руками его лица, мягко придержать за затылок и еле ощутимо поцеловать в висок; так, черт возьми, хочется провести по его, вероятно, мягким волосам, пропуская отдельные пряди меж пальцев и незаметно даже для себя улыбаясь той самой неоднозначной улыбкой; так, черт возьми, хочется не бояться прежде всего себя и своих чувств, не бояться протянуть руку к нему в сомнении и страхе быть непонятым; и ему так, черт возьми, хочется, но Ричард уже, кажется, даже и не знает, чего именно ему так хочется, — так, что ноги подгибаются, руки леденеют, а в горле пересыхает. Но ведь Ричард — андроид, и это физически невозможно, не так ли? Да, невозможно; но разве может программа, изначально имеющая практически нулевую склонность к девиации, накрыться всего-то из-за непростого характера одного тридцатишестилетнего детектива?

This could be heaven or hell,

У Ричарда горячее сердце и холодные руки, Ричард боится пораниться, уколоться, но хочет, бездумно хочет чего-то нового и необычного, чего-то такого, что заставит чувство внутри разливаться теплотой и приятной болью, чего-то такого, что сжимает грудную клетку и спирает дыхание — в один момент невозможно вдохнуть, даже при условии, что это ему и не нужно. Это что-то такое, что люди не улавливают, что разделяют на какие-то более конкретные эмоции, это что-то странное и непонятное, что-то, что можно назвать привязанностью, но нельзя — желанием обладать, можно назвать влечением, но нельзя — желанием присвоить; и от этого внутри так хорошо и тепло, что отказаться от этого трудно; да и не хочется, наверное, расставаться с этим покалыванием под кожей, с этой дрожью в пальцах, с этим невинным желанием прикоснуться, провести по огрубевшей коже, с этими чувствами, которые, кажется, уже стали его неотъемлемой частью, и отказываться от них — сродни смерти. Ричард холодный снаружи — пластик явно уступает в этом нормальной человеческой температуре, — но изнутри светится теплотой; Ричард похож на человека, но внутри у него не вены и артерии, а трубки, по которым течет тириум; у Ричарда в голове программы и коды, определяющие его действия, но их не так сложно сломать и подчинить своей воле; и Ричард понимает, что не нужно этого делать, что он не должен протягивать к нему руку, несмотря ни на что, но сопротивляться не может. Да и не хочет, наверное.

This could be heaven or hell.

И когда Ричард своими мягкими, совсем как у человека, губами касается сухих губ Гэвина, он не ожидает, что тот несмело поцелует его в ответ.