Виртуоз

Страшный шум, возрастающий во мне и вокруг. Этот шум слышал Гоголь… Сегодня я — гений. — А. А. Блок. Записные книжки. 29 января 1918.

Поздняя осень. До полудня солнечные лучи всё ещё мелькали сквозь набежавшие серые тучи, согревая совсем чуть-чуть, но и это неуловимое тепло в тот час же уносилось холодным порывистым ветром. Температура не падала ниже шести градусов, но постоянные сырость и слякоть отбивали желание покидать теплые помещения. Листья стремительно опадали. В этом году их оказалось как никогда много: яркие, пёстрые, контрастные. Даже в городе, среди невзрачных однотипных домов, уродливых своей неуместностью, чувствовалось, как готовится природа к зиме. То ли осень была слишком красивой, то ли Фёдор — слишком печален. Здесь, на своей Родине, тёплая одежда и меховая шапка не выглядели странно и необычно. Он наконец-то мог просто слиться с толпой, и никто не обратил бы на него внимания, не обернулся, не загляделся. В этом месте он просто один из тысяч, один из многих. Никого не удивляют его привычки, безразличие на лице не вызывает непонимания и желания узнать, что скрывается под маской мнимой бесчувственности. Только листья всё так же падают, ложатся на мокрый тротуар. Фёдор идёт медленно, старается не наступать на них, тяжёлые чёрные сапоги стучат по асфальту. Привычный холод приносит безнадёжную печаль — запах могильных цветов прекрасно с ним сочетается.

***

В доме душно ужасно, но Фёдор всё ещё сидит в тёплой одежде. Мягкое кресло перестаёт казаться удобным, любимый сорт чая начинает напоминать по вкусу хлорированную воду из-под крана. Александра хочет открыть окно, у неё давно кружится голова, но Достоевский останавливает её жестом — ненавидит холод.

***

Она уже плохо помнит, как всё началось. В памяти остались лишь обрывки каких-то странных картин, на одной из которых отчетливо виден его силуэт вдалеке. Вокруг снег, воет метель. Привычный мир стремительно рушится, Александра не поспевает за ходом времени, теряется и начинает чувствовать себя чужой. Люди вокруг такие воодушевлённые, но она не может понять их. — Бродите здесь совсем одна, — раздаётся незнакомый голос за спиной. — Вы потерялись? Александра оборачивается. Она не глупа, но и человек перед ней тоже. — Первый раз в этом городе. — И в этой жизни, — добавляет незнакомец. Его лицо расслабленное и спокойное, но глаза блестят хитрым замыслом. — Возможно, — Александра хочет поскорее уйти, но будто невидимая сила приковала её к месту, не позволяя сделать и шагу. В груди болит, ноет, как никогда прежде, словно случилось что-то особенное, таинственное. — Меня зовут Фёдор Достоевский.

***

В комнате Александры идеальная чистота. Одна только тумбочка заставлена множеством лекарств от простуды, а рядом — кружка с недопитым ромашковым чаем и градусник в прозрачном футляре. На кровати лежит раскрытая старая книга в синем ветхом переплёте. Вопреки указаниям доктора, Блок не соблюдала постельный режим и бродила по комнате из угла в угол, укутанная в тёплую шаль, временами задерживаясь возле большого окна и рассматривая что-то. Температура в дневное время спадала и голова болела не так сильно, поэтому лежать в кровати без дела было невыносимо. Нос совсем не дышал. В горле саднило. Фёдор заходил очень редко: то ли опасался подхватить вирус, то ли занимался более важными делами. Отношения с остальными «крысами» складывались не особенно хорошо. Гончаров был единственным человеком, который, казалось, радовался новому члену организации и выглядел настроенным дружелюбно. Но это одновременно пугало: Александра чувствовала какой-то подвох, но разглядеть его суть никак не получалось. Предложенный чай она принимала охотно, однако разговоры не клеились. Иван навещал её гораздо чаще, чем кто-либо ещё, заставлял принимать по времени лекарства и держать ноги в тепле. Он не спрашивал о способности и не говорил о своей. Достоевский не приглашал в организацию непроверенных людей с улицы за просто так. Поэтому Александра была уверена, что он держит её возле себя по какой-то важной причине. Способность. «Двенадцать». Блок ненавидела её с самого детства. Это был не цветик-семицветик, не лампа с джинном, глупая способность была, верно, придумана дьяволом. Она могла исполнить любое желание, но взамен после него обязательно случалось что-то плохое. Равноценный обмен, не иначе. Был ли смысл в недолгом счастье, над которым словно Дамоклов меч нависало ощущение скорой беды. Безобидные выигрыши в лотерее оборачивались тяжёлой болезнью, хорошая погода в день рождения — ссорой с отцом. В детстве всё казалось проще. — Думаю, ты понимаешь меня куда лучше, чем Дост-кун, не так ли? — улыбаясь, спрашивает Гоголь, сидя на подоконнике. Появился из ниоткуда, словно чёрт из табакерки. Николай никогда не здоровается, не просит разрешения войти. Александра стоит напротив — он загораживает окно, нарушает привычное спокойствие. — Я не считаю, что можно достичь чего-то с помощью убийств, — её раздражает фальшивая улыбка. — Закон бумеранга слишком хорошо мне знаком. — Тогда что ты делаешь у нас? Прячешься от проблем? Давишь на жалость? Делаешь вид, что устала от жизни? Николай театрально взмахивает руками и качает головой. Его наигранный голос режет слух, а может, он и есть нежеланная правда. У Александры не было причин присоединяться к «крысам». Она никогда не стремилась стать наставником человечества, у неё не было глубоких и осмысленных идей, ради которых не жаль пожертвовать жизнью. Но Фёдор казался особенным. В чём именно — Александра не знала, но ещё в первую встречу не смогла покинуть его. — Пойми, тебе не нужно ничего скрывать от меня, — не дождавшись ответа, вкрадчивым шепотом продолжает Гоголь. — Расскажи мне, как что-то необъяснимое, невидимое глазу мучает тебя, не даёт спокойно спать ночью. Как странное чувство обречённости не покидает тебя. Как ты злишься от осознания беспомощности и грядущих перемен. Александра чувствует, как дрожат руки от страха. Всё внутри сжимается, болезненно ноет; хочется поскорее заткнуть уши и закричать, но голос не слушается, губы шевелятся, но звука не издают. Она бросается к двери, не желая дальше слушать мерзкие речи, но та вдруг исчезает перед самым носом, словно и не было никогда выхода из комнаты. Возможно, и правда, не было? Девушка резко оборачивается, испуганно глядя на Николая. Дыхание сбивается, мурашки бегут по бледной коже. — Ах, постой! — восклицает Гоголь, вскочив с места. — Я читал твои прекрасные стихи! В них есть ты настоящая! Он протягивает свои руки, и вместо его лица Александра видит нечто нечеловеческое, чужеродное, жмурится и забивается в угол, словно мышь, ожидающая над собой расправы. — Выпусти меня! — отчаянно требует она, не надеясь даже услышать согласие. — Мы с тобой идём по одному пути, но я лишь начал его, а ты — стоишь у завершения, — слащаво убеждает Гоголь. — Нет! — мотает головой Александра. — Вместе мы могли бы… — Не могли бы! — жмётся к стене. Это был тот самый кошмар, преследующий каждую ночь, вызывающий утомительную бессонницу и зовущийся горькой правдой. Мир менялся, его хотели изменить, но душа давно потерялась и осталась где-то в прошлом уже навсегда. — Ах, Сашенька, снова ты на ногах… Блок берёт первую попавшуюся под руки вещь, оказавшуюся той самой чашкой с недопитым чаем, и бросает с силой бросает её. Слышится звон. Осколки разлетаются по полу. На несколько секунд мир вокруг будто замирает. Зловещая тишина вынуждает открыть медленно глаза. Александра видит перед собой лишь удивлённого Ивана с подносом в руках. Никого в комнате больше нет. Вокруг по ковру разбросано то, что осталось от любимой чашки. — Я сейчас уберу. Александра растерянно кивнула.

***

— Этому миру необходимы перемены, ты ведь понимаешь это и сама, — Фёдор кладет на стол какие-то бумаги и устало смотрит в окно. Но Александра не была уверена, что понимает. Сначала его идеи казались необычными и внушающими доверие. Однако она не думала, что всё зайдёт настолько далеко. На самом ли деле станет лучше, когда эсперы перестанут существовать, а Достоевский получит Книгу и почти безграничную власть? Полное переустройство общества… станет ли оно действительно правильным? Ведь правда у каждого всё ещё своя. Ещё в детстве у маленькой Сашеньки не было грандиозных планов на будущее. Она лишь хотела, чтобы семья всегда оставалась счастливой и полной. Но и это единственное желание в конечном итоге не исполнилось. Её стихи — единственное, чем она теперь живёт. Нужно ли что-то ещё? Нужна ли ей роль спасителя мира от одарённых? Блок была не уверена. Даже собственная способность постепенно переставала казаться ужасной. Кем она будет без неё, без части самой себя? Если «Двенадцать» перестанет существовать, прошлое не изменится, не станет счастливее. — Интересно, что принесёт нам новый мир? — словно прочитав её мысли, задумчиво произнёс Достоевский, наблюдая за опадающими листьями. — Разочарование, — с досадой ответила Александра, чувствуя, как неприятно потеют ледяные руки.

***

— Когда всё закончится, убей меня с помощью своей способности, — говорит она решительно, и Фёдор не слышит в голосе дрожи и фальши. — Это проще, чем ты думаешь, — задумчиво отвечает он. — Неужели мы всё так закончим? — Если хочешь очистить мир от эсперов — начни с меня. Достоевский долго и неотрывно смотрит; его взгляд цепкий, прожигающий, вызывающий дрожь по всему телу, но лишь один из многих. Фёдор протягивает руку ко внутреннему карману, но вдруг резко замирает и отчего-то криво и почти незаметно улыбается. — Который час? — он уже предвкушает ответ. — Двенадцать. Одно слово — приговор. Фёдор слишком хорошо был знаком с человеческими недугами, чтобы не понять очевидного. Но, стало быть, на поверхности лежала лишь малая часть, истина казалась зарытой глубоко и надёжно. Достоевский слышал, как неравномерно и сбивчиво стучит сердце сидящей напротив Александры, будто захлёбываясь в собственном ритме. Грудь резко вздымается, словно не хватает воздуха. Она боялась его. Смерть — это лучшее, что Достоевский мог дать ей, смилостивившись. Его планы всегда были дальновидными и непредсказуемыми. Он не даровал избавление так просто. Его нужно было заслужить. Он — без сомнений — настоящий виртуоз. Играет чужими судьбами так, что они, кажется, вовсе и не замечают этого. Все неосознанно делают лишь то, чего хочет этот человек. Потому что на самом-то деле он демон. Демон Достоевский. — Стало быть, столько тебе ещё по земле ходить, — произносит Фёдор после долгого молчания. Его голос кажется отстранённым и слишком расслабленным для затронутой темы, но лишь для незнающих. Может быть, они нашлись, чтобы вновь потеряться. Но уже навсегда. Фёдор встретил свою родственную душу совершенно случайно — одна из немногих вещей, которые он не планировал. Но, быть может, эта история с самого начала не имела шанса закончиться счастливо. — С самого рождения я мог чувствовать лишь один запах, — вдруг нарушил тишину Достоевский. — Тот самый, который ненавидели все люди вокруг. Потому что он означал непоправимое — смерть соулмейта. Почти приговор. Александра молчала. — Но Сашенька, ты оказалась хитрее меня. Я понял это сразу, когда увидел тебя впервые. Надоедливый запах пропал. Кто же мог подумать, что ты любишь мёртвые цветы? Александра молчала. — А теперь позволь спросить тебя, — его взгляд стал холодным и напряжённым. — Будет ли ошибкой с моей стороны убить тебя и снова каждый день чувствовать одно и то же? Восстановлю ли я тем самым справедливость или разрушу собственное предназначение? — Не знаю. Правильно это или не правильно, я просто хочу уйти. И она наконец-то находит в себе силы закрыть дверь этого страшного дома навсегда. Фёдор ничего не делает просто так. Не прощает предательства. Но Александра знала: он не станет преследовать её. Не сделает жизнь сущим адом. И тем более — никогда не убьёт. Потому что он по-своему любит её. С самой первой встречи, которую не ждал. У него неизменные планы, мысли и идеи. Обычная жизнь не входит в эти интересы. Поэтому Фёдор оставит её в покое. Это его благосклонность. Его любовь.

***

Александра проснулась в десять часов. Шторы в палате уже были раздвинуты, а за окном — белая, как больничные стены, пустота. Еда и лекарства на столике не тронуты. Медсестра снова заберёт и будет ворчать. Блок оперлась рукой о край кровати и села, прислонившись спиной к подушке. Дышать было тяжело, словно невидимый барьер мешал глубоко вздохнуть. Сонные глаза слепил дневной свет, но слева от постели Александра заметила знакомый силуэт. Она повернула голову и встретилась взглядом с ним. — Туман? — девушка указала рукой на окно. — Нет, это первый снег. Она не видела Фёдора больше полугода. Совсем не изменился. Такой же худощавый, высокий и бледный. Только взгляд более усталый, даже измученный. Он один. Всегда. В прошлом и настоящем. Александра была уверена, что Достоевский следил за ней издалека. Лечение кто-то оплачивал, медсестры постоянно твердили о каком-то таинственном родственнике, который по важным обстоятельствам находился за границей и не мог навестить. Но Блок не могла понять, почему он не бросил её умирать в одиночестве. Ведь это был всего лишь конец её истории, означающий свободу и ничего кроме неё. Последнее желание давно загадано. Фёдор смотрит внимательно, пристально, но не холодно. — Бедная… больно тебе, мучаешься? — тихо спрашивает Фёдор, и Александре впервые кажется его лицо настоящим. Он, не торопясь, подходит ближе, садится на корточки возле кровати, аккуратно кладёт свои ледяные ладони на девичьи щёки и всматривается в серые глаза. Они кажутся неживыми. Как будто чужой человек в теле Александры пытается выдать себя за неё. Сердце сжимается. Она не хочет выглядеть слабой, но не плакать не получается. Тяжело жить, когда душа сломана, а внутренних сил больше нет. Новый мир разрушил её, толком так и не наступив. — Всё? — безмолвно спрашивает Александра. — Всё, — так же отвечает ей Фёдор. Он соврал бы, если бы сказал, что ему не жаль. Вспоминается её последнее стихотворение.

У нас не хватит здравых сил К борьбе со злом, повсюду сущим, И все уйдем за край могил Без счастья в прошлом и в грядущем.

— Я попросила, чтобы её больше не было. Расплата близка… Она улыбается ему в первый и последний раз. Голова медленно падает на бок, и закрываются глаза от внезапно нахлынувшей усталости. Фёдор всё ещё держит в своих руках её побелевшее лицо. Он должен ещё раз убедить себя, что принял верное решение, прежде чем позвать врачей. Вот бы ещё хоть раз почувствовать запах кладбищенских цветов. Она не оставила после себя даже это. «Смерть наступила в 10:30. Причина: сердечная недостаточность».