Чертовщина

Привольно живется Василинке, дочке кузнецовой, даром что маменька почила давно еще, и тятенька один ее растит, непутевую. Хороший у нее тятька — другой бы малую, как пешком пойдет, так и приставил к хозяйству всяческому, мол, ты в доме одна баба, так делай бабье дело; а ее тятя не таков. Успеется еще, говорит, наработаешься, кроха, беги, играйся, тятька тебе кукол смастерит, знай себе радуйся... Снесет Василинка в кузницу что с вечера тяте откушать сготовлено, да и бежит играться. То с куклами, то курей по двору гонять, а то — по лесу бродить, у опушки, в чащу темную носа не показывая. Много тятя сказок сказывает, все они страсть как поучительные — о том, что маленьким девочкам нечего близь темных мест делать. Однако и на опушке интересного хватает. Василинка, бывает, ягодок ему в ладошке снесет — все передавятся, а только одно все вкусно; а увидит то цветочек красивый, то зайку ушастого — бежит тятеньке сказать, сам тот в кузне все интересное пропустит. Прибегает вот, вертится в ногах тятькиных, что кутенок под колесами телеги — чудом Вакула не наступает, привычный к своей малявочке. — Тятя, тятя, я лешего видывала! — Каков твой леший был? — спрашивает Вакула. Хороший у Василинки тятя, не серчает за выдумки детские, со вниманием их выслушивает. — Ну, такой! — руки Василинка тянет, встает на цыпочки. — Большой, с тебя ростом будет! Лицом белый, глазищи горят и пахнет как коптильня! — Косматый? — Вакула Василинку одной рукой поднимает да переставляет в сторону, чтобы там, где он с горячим проходит, не бегала. Шипит металл, в воду опущенный, паром в лицо бьет, Василинка голосок повышает тонкий, перекрикивать приходится. — Не, стриженый и лицо гладенькое, ни бороды, ни усов нету! — Ну раз не косматый, то какой же это леший? — Не леший? А кто ж тогда, тять? — Черт то был, — отвечает Вакула. Разевает Василинка рот — вот так страсти! — Тять, а что черт в лесу делает? — А то одному черту и ведомо, — Вакула от бочки с водой отворачивается, по лицу проводит тряпицей, размазывая пот и сажу. Василинка смеется: — Он прям как ты был — грязнющий. Это потому что из преисподней лез? — Или в дом чей-то по трубе спускался, черти это любят. Ты с ним говорила? — присаживается Вакула перед дочкой, ладонями своими огромными плечи ейные узенькие накрывает. — Я? Не-ет. Ты же сказывал с нечистой силой не знаться, — Василинка вдруг на шепот тихий переходит: — А вот Марушка да. Я ее, глупую, отругала уже, тять, не серчай. — Что же черт сказал Марушке? Василинка дух переводит — спокоен тятенька, не погонит в дом и не велит носа не казать до новой седьмицы, как в ту зиму, когда Василинка чуть под лед на реке не провалилась, тятьку ослушавшись. — Черт Марушке колечко дал, чтобы она никому не сказывала, что черта встретила, — Василинка улыбается широко, в улыбке зуба не хватает, светлая та улыбка, тятя на нее своей отвечает, как умеет: искорками в глазах и гусиными лапками. — Она и не сказывает, ишь, молчит как, упрямая! А колечко вот оно, Марушка мне поносить дала. Она протягивает тяте на ладошке — золотом блестящий, с камешком красивым, тяжеленный такой перстень, Василинке в два, а то и в три пальца будет, не поносишь, на косу его цеплять, что ли? Смотрит Вакула на то колечко, вертит так и эдак. — Пахнет, говоришь, как коптильня, — повторяет и качает головой. — Сколько в Диканьке сделалось чертовщины... Доченька, в хате щи еще остались? — Да, тять, — Василинка моргает быстро, не понимая, как можно про щи говорить, когда тут марыськины тайны поведаны. — Сноси черту вечерять, будь умницей. И колечко вертай. Я вам с Марушкой таких десять раз по десять сделаю.