Однополчанин

— Ты сказал что? — Что слышал. Звякают столовые приборы о фарфор, переглядываются собравшиеся за столом — Николай вдруг чувствует родство душ не только с Лизой, но и с Алексеем. Бржуйский с Александром Христофоровичем не замечают неловкости, они вообще ничего и никого, кроме друг друга, сейчас не замечают. — Ты будешь говорить мне про целование задниц, Саша? — одновременно с переходом на имена всю столовую сковывает морозом. — Ты? — На что ты намекаешь? — Я не намекаю, я тебе прямо говорю — пока я целовал задницы, ты мог бы употребить на карьерный рост свои собственные таланты. От мороза сводит лица — Николай видит одинаково неестественные улыбки у Данишевских и подозревает, что сам выглядит сейчас не лучше. — Какие таланты, Яков? — спрашивает Александр Христофорович спокойно. — Лиза, может быть, ты поиграешь нам на фортепиано? — довольно громко предлагает Алексей. — Да, дорогой! — Лиза цепляется за соломинку, умоляющим взглядом обводит стол. — Может быть, гости что-то предложат? — Спасибо, не голоден, — отвечает сухо Бржуйский, даже не глянув в сторону хозяйки. — Я бы сказал, Саш, да ты же меня на дуэль вызовешь. А быть ответственным за твою новую ссылку... Лиза под столом впивается в руку Николая. Николай вдруг жалеет, что не принял предложение сесть рядом с Александром Христофоровичем, уступил, понимаете ли, старому сослуживцу. — Да что ты, Яков, — очень медленно говорит Александр Христофорович. — Куда мне тебя на дуэль вызывать, тебя и бить-то без перчаток противно. — Бить, значит, противно, а... — Господа, прошу вас, достаточно! — на этот раз голос Алексея громыхает под высоким потолком столовой так, что мерцают и дрожат огоньки свечей в огромной люстре. Николай не слышит, что говорит после этого Бржуйский — он шепчет себе под нос, — но Александр Христофорович на это вскакивает, звучно скрипнув по паркету тяжелым стулом. Становится совсем тихо. Александр Христофорович, краснея пятнами, впервые оборачивается на Данишевских, на Николая. Сталкивается взглядами с Алексеем — и отводит глаза первым. — Я найду выход сам, не утруждайтесь, — говорит неожиданно сиплым голосом, будто сорвал горло криком — или старается не сорваться в крик. Выходит стремительно, печатая каблуками звучно, звонко. Вечер от того не становится уютнее, тишина звенит, давит, Лиза слабо прокашливается. Николай тоже вскакивает вдруг, чувствуя дрожь, толкающую — что-то делать, бежать, поговорить? — Не стоит, — говорит Бржуйский, глядя неподвижно в свою нетронутую порцию. — Он вас сейчас все равно не услышит. И вдруг — точно подменили его — на мгновение искривляет лицо, опускает плечи, быстро прячется за широкими ладонями. — Господи, да можно с ним хоть раз поговорить без... Простите, — встряхнувшись, он хватает свой бокал, залпом опрокидывает в себя вино и поднимается, кивнув неловким, ломаным жестом чете хозяев и Николаю, так и замершему глупо, будто гимназист, спрошенный отвечать урок. — Простите, было очень приятно отобедать у вас. С вашего позволения, я теперь откланяюсь. В три пары глаз они провожают взглядами его прямую, солдатской выправки спину. Алексей повторяет жест Бржуйского, выпив вино, ставит бокал — и даже звук столкновения стекла со столешницей звучит в тишине как выстрел.