Помощь

Тесака Бинх спрашивает осторожно, будто невзначай: — А вот, скажем, бабка твоя не говорила, чем человеку помочь, если обгорел сильно? — Николай Васильевича угораздило, что ли? — хлопает Тесак пушистыми ресницами, сам спрашивает: — Как же его так? — сам и отвечает: — Ну кожа-то нежная у барина, сразу видно... Кривится Александр Христофорович, хочет по участку метаться, да места ему не хватает, чтобы разойтись как следует, приходится бешенство выражать, губы кусая. — Да при чем тут Николай Васильевич! Свет тебе на нем сошелся клином? — Вы ж ни с кем больше не говорите, вот я и подумал... — Тебе не думать велено, а сказать! Хлопает Тесак своими ресницами, шевелит печально усами, следит за Александром Христофоровичем, как за бочкой пороховой с подпаленным фитилем — кто бы знал, что за опасная это служба, писарем при полицейском отделении. — Сывороткой молочной помазать можно, — говорит, заранее пригибаясь немного. — Сывороткой? — Кефиром еще или ряженкой, — совсем несчастным становится у Тесака голос. Видно по Александру Христофоровичу — задумался он крепко, хмурится начальственное лицо. — Это что же, прямо поверх ожогов? Лить ряженку и все? — трет Александр Христофорович переносицу. — Сколько ж ее нужно будет... И на кости? Замирает Тесак, смотрит снизу вверх, к столу припав грудью, отсчитывает по ударам сердца мгновения до взрыва, но не может смолчать. — Какие кости, СанХристофорыч? На нашем солнце даже летом до костей не сгоришь... — На солн... при чем... Тесак! — кулаком Александр Христофорович грохает, а следом — чернильницей об стену, аккурат там, где была бы голова Тесака, не прилег бы он предусмотрительно. — Пошел вон! Господи, на солнце! Глаза б мои тебя не видели! Тесака просить дважды не надобно, он понятливый — выскальзывает за дверь, крестится на крылечке, оглядывается на окна участка, на жилую половину хаты, занавешанную наглухо, да и направляется по-быстрому в сторону шинка. После дня с Александром Христофоровичем туда заглянуть дело первостепенной важности. * * * — Вы, Александр Христофорович, ошибку совершили, когда вопрос задавали, — хрипит Александру Христофоровичу темная спальня. Всего света — тот, что в щели меж занавесок пробивается, исчерчевая комнату полосами. Бинх пробирается к постели, ориентируясь памятью тела. — Вы бы спали лучше. — Ваши крики мертвого поднимут, — бормочет ему одеяло и смеется еле слышно — переходя в тяжелый кашель. Александр Христофорович чувствует, как дергается непроизвольно уголок губ, только не вверх, улыбку выражая, а вниз — гримасой сострадания. — Дайте я вас осмотрю. — Да что вы там еще не видели, Александр Христофорович? Видел Бинх много, даже, пожалуй, слишком. Такая тварь ему на порог заявилась — почерневшая, обугленная, Александр Христофорович выстрелил сдуру, не спрашивая, задел шею, кусок мяса выбил — а он не заметил даже. Слишком, говорит, было больно, раной больше, раной меньше... Половины лица у него — как не было. Слой золы Бинх смыл, а вместе с ней и шкурка сошла. Торчит бугристое мясо и неприятный оскал без губ, будто ухмыляется Яков Петрович все время. Очень ему подходит, да только все равно Александра Христофоровича скручивает. Не тошнотой, состраданием чужой боли. — Ошибку, — бормочет Яков Петрович и снова посмеивается. — Спрашивали бедного юношу, чем помочь человеку... х-ха... Мнется Александр Христофорович досадливо. — Ну хорошо, хорошо! Чем можно помочь... вам, кто бы вы ни были! Не кефиром же, прости, Господи! — Пером совы и слезами девственницы, — глухо говорит Яков Петрович. Александр Христофрович замирает на мгновение, закусывает губу. Вот же чертовщина... Хорошо, сову, предположим, с божьей помощью достанет — Тесака в дело употребит, пусть охотится. Но... — Как — как вы себе это представляете? Мне... что, девок по селу пособирать и спрашивать, кто из них еще не... Да мне за такие расспросы... А потом — за косы дергать? Или лук пусть чистят? Яков Петрович! У вас же должен быть план на такой случай! Он не сразу замечает, как трясется одеяло, и только после различает между сиплыми выдохами беззвучный хохот. Разевает рот, захлопывает рот, разворачивается решительно на каблуках. — Александр Христофорович! — пытается окликнуть его бесстыжий черт. — Ну, душа моя, будет вам! Не лишайте последней радости! Александр Христофорович решительно — не обиженно, — запирает за собой дверь в жилую половину. * * * Спит в кресле, неудобно вывернув шею. Просыпается то от шорохов, то от боли в отнимающемся плече, то от смутных обрывков неприятных снов. То от стона — тихого, но отчетливого. Дышит Яков Петрович через силу, со свистом. Александр Христофорович подбирается ближе, на звук и на ощупь, замирает тоскливый, безнадежный, беспомощный. — Неужели ничего нельзя, — шепчет скорее для себя, чем взаправду спрашивая. — Ну как же, можно. Найдите черного к-козла и в полночь на Лысой горе... На этот раз Яков Петрович даже не пытается выдержать тон, заканчивает речь всхлипом, Александру Христофоровичу кажется — свернуться пытается на манер кота, прячущего больное место, зарыться глубже под одеяло. Дрожит. Александр Христофорович чувствует неожиданное жжение под веками — хотя, казалось бы, ему-то с чего, чай, не он прожарен по самые кости. Тянется невольно — тронуть чернеющий в темноте силуэт. От касания тот вздрагивает сильнее, Александр Христофорович вскрикивает — от удивления и боли: что-то впивается в руку, клыки, когти? — Проссстите, — шипит Яков Петрович. Разжимает хватку, и по руке тут же ощуимо бежит горячая струйка. — Нет, это вы простите, — выдыхает Александр Христофорович сквозь зубы, разом прощения прося за неразумное движение и за полнейшую свою бесполезность. Яков Петрович коротко смеется, срываясь на беззвучный скулеж. Ворочается в своем гнезде, вдруг блестит из него — огромными черными глазами с алыми искрами на дне. Нечему в них отражаться, светятся они нечеловеческим пламенем. — Все еще хотите помочь? — спрашивает сухо и очень по-деловому, и Александр Христофорович вытягивается, как на плацу, разом забыв про боль в руке и бессонную ночь. — Хочу. Яков Петрович что-то делает — то ли сглатывает, то ли губы облизывает, ну, то, что от них осталось, Александру Христофоровичу не видно, но немного слышно, а немного он может додумать, благо, насмотрелся на черта, пока тот был полностью кожей покрыт. — Посидите здесь. — Прямо здесь? — медлит Александр Христофорович. Осторожно присаживается на край постели, замирает неловко. — А делать что? Вместо ответа чувствует снова когтистую лапу. Две. Обвивают они его талию, в бедро утыкается незнакомо бугристое лицо. Александр Христофорович чувствует дрожь еще лучше, накрывает ладонью — кажется, шею, там нет следов пожарища, ровная чистая кожа; гладит там мозолистыми подушечками. — Так лучше? Яков Петрович кивает, он чувствует это ногой, и шелестит негромко: — Помогает еще лучше, когда вы оскорблены. — Правда? — Да. Понимаете, энергетический вампиризм — давно доказанный даже не магией, а наукой факт, и... Александр Христофорович сжимает на загривке пальцы, Яков Петрович сначала смеется каркающе, потом долго плачет без слез, потом, кажется, засыпает.