Go down with me

С самого начала затея показалась Александру Христофоровичу бредом душевнобольного. Он так и сказал: Яков Петрович, эта затея — бред душевнобольного, вы кого собрались допрашивать на запруде, прачек, что ли? Яков Петрович ответил, улыбаясь, как он умеет, криво и похоже на оскал звериный — что вы, Александр Христофорович, какие прачки на русалочьей запруде ночью? Да там же ночью ни одной живой души, вспылил Александр Христофорович, на что Яков Петрович голосом мурчащим ответил — именно, душа моя, можете же, когда хотите. И добавил — мол, вас, Александр Христофорович, силой не тащу, чай, не ваши рабочие часы. — Силой вас не тащили, — слово в слово повторил за начальством Николай Васильевич. Они с Александром Христофоровичем торчали чуть поодаль, пока Яков Петрович бродил по бережку, шевеля мутную воду кончиком трости. Александр Христофорович в его сторону принципиально не смотрел, но привычным манером следил краем глаза за всем, что случается в обозримой местности. — Село Диканька пока еще подведомственная мне территория, и сами вы тут хозяйничать не будете, ни вы, Гоголь, ни ваше начальство, — рыком ответил Александр Христофорович. — Вот что он собрался тут найти, а? Кого он допрашивать будет? Рыбешку мелкую? Коряги? Утопленников? Он подкрепил свои слова широким жестом в сторону Якова Петровича — тот вошел в воду по колено, замочив сапоги и немного брюки, уперся тростью в рыхлое дно, сложил на нее блестящие перстнями руки и напряженно вглядывался в воду. Александр Христофорович не удивился бы, узнав, что следователь любуется своим отражением — поди, в лунном свете был диво как хорош и казался на десяток лет помоложе. Самовлюбленный франт. — Может, и утопленников, — буркнул Николай Васильевич себе под нос. — А вы бы поменьше огрызались, господин писарчук, — взвился Александр Христофорович, да вдруг оборвал себя. А ну как правда — утопленников ищет столичный дознаватель? То есть, утопленниц. Может, Всадник еще какие тела на своем счету имеет, только прятал их в реке, а не всем на виду раскладывал? Только тростью-то тела из запруды не повынимаешь, тут казаки нужны, с десяток душ, да каждому багор и пусть ныряют — если найдется кто, за бутыль самогона готовый на такую мерзость, черт бы их побрал, вольные, мать их, люди, криком не прикажешь... Крепко Александр Христофорович задумался, здесь же и вспылить успел. — Нет бы сказать по-человечески! — он развел широко руками, выражая бессильную свою злобу. — Как же! Этих господ способности выше понимания простых полицмейстеров! — Вы пришли сюда, чтобы методы работы Якова Петровича ругать? — вдруг с остротой неожиданной спросил на то Николай Васильевич, оборачиваясь к Александру Христофоровичу лицом и глядя в глаза прямо, твердо, какой офицер еще и позавидовал бы стали холодной в этом взгляде. — Нет-с, — ответил Александр Христофорович, слегка опешив. Стало очень тихо, ни шелеста травы, ни плеска от шагов, и то ли от взгляда, то ли от тишины нездоровой, то ли от слишком круглой желтой луны и ночной прохлады побежали по спине Александра Христофоровича мелкие мурашки. — Зачем тогда? — Затем, — Александр Христофорович сглотнул, — затем, что, — и вдруг закончил свою мысль очень трезво, четко и прямо: — Плавать он у вас умеет? — Что? Пока Николай Васильевич моргал потерянно, Александр Христофорович успел сбросить сюртук и жилет, рубаху стягивая через голову на бегу. Нет времени, нет времени — он прыгал на одной ноге, на другой, стряхивая сапоги, чтобы не не тянули на дно, наполнившись водой, сапоги в таком деле — верная смерть. Ступни заколола ломкая пожелтевшая трава. — Яков Петрович! — заорал Николай Васильевич за его спиной ровно когда Александр Христофорович нырнул с разбегу. Яков Петрович скрылся под водой с полминуты назад — без звука, без всплеска. * * * Октябрьская река холодна и столкновение с водой было похоже на удар кулаком под ребра, Александр Христофорович сделал значительное усилие, чтобы не попытался разинуть рот и обменять запас воздуха на беззвучный стон. Холод вязал по рукам и ногам; Александр Христофорович зло, разрывая инстинктивное оцепенение, заставил себя пошевелиться, разинул пошире глаза, высматривая в чернильной мути человеческое тело. Эта запруда всегда была такой глубокой? Дна не различить, подумать только. Несколько мощных гребков, и тело понемногу начало слушаться, мышцы наполнило лихорадочное тепло — пытается, родимое, обогреть разом себя и толщу ледяной воды. Александр Христофорович устремился ниже, быстро двигая ногами, вытянул руки перед собой. Кругом черно, но здесь особенно чернее, мусор или человек, не ощупаешь — не узнаешь; он впился в мягкое побелевшими пальцами, молясь, чтобы это была не коряга, покрытая мхом — природе случается выкидывать и не такие кренделя. Встряхнул, потом еще раз. Застрял, что ли? Да за что тут зацепиться, бога ради! Растревоженное вздрогнуло под руками, шевельнуло конечностями — тело, все же тело, Господи, спасибо тебе, — вскинулось белым — от ужаса, от холода? — лицом. Почернели на мгновение провалы глаз — жуткие, что твоя черепушка обглоданная, видывал Александр Христофорович такие на Кавказе, вовек не забудет. Зашевелились белые губы, выпуская последние пузыри воздуха — на три коротких слога, если Александр Христофорович правильно разобрал в темноте. Он встряхнул его снова сердито — дурень, дурень, заткнись! Потянул к себе, понимая, что не поддается ему отяжелевший от воды, задубевший от холода человек; показал знаком — держись, и не пытайся, бога ради, говорить, помолчи минуту! — и живо рванул наверх. — Оксана! — разнеслось над запрудой. — Оксана, прекрати! Александр Христофорович не стал тратить время, чтобы подивиться тому, как быстро столичный писарь рассудка лишился, хватил сильно воздуха, раздирая глотку холодом, и нырнул снова, на этот раз заплывая сильно глубже. Яков Петрович и правда зацепился — такое чувство, что его надели теплым его пальто на здоровенный крюк, торчащий с невидимого дна. Александр Христофорович быстро смекнул, что с тем делать, поднялся выше и расстегнул пуговицы пальто одну за другой, потом вытянул следователя из плена тяжеленных мокрых рукавов. Яков Петрович от тряски снова распахнул глаза, вытаращился в немом ужасе, дернулся всем телом — пришлось перехватить его через грудь и подмышками. Он немедленно в руку впился двумя своими, но хотя бы не пытался бороться — на счастье, Александр Христофорович мог справиться и одной, черт бы с ним, только бы не дергался бес столичный. Усиленно работая ногами и загребая свободной рукой, он безмолвно обещал — я тебе пальто твое выловлю вот этими вот руками, только дай тебя вытащить, нечистая ты сила. Прорвали поверхность воды. Уши заложило от мириада ночных шорохов, что под водой совершенно были не слышны, Александр Христофорович разинул рот, хватая воздух, встряхнул обмякшего, тяжеленного Якова Петровича, надеясь, что тому хватит разумения тоже вдохнуть. Вода была ледяная, а только воздух теперь казался еще холоднее, до боли, даже хотелось нырнуть обратно — Александру Христофоровичу пришли глупые сравнения с войной и гражданской жизнью, он вытряхнул их, по-собачьи мотнув головой, завертелся отчаянно, насколько позволяла тяжелая ноша — где берег? Где? Они ведь были совсем недалеко, но черное небо вдруг слилось с черной водой, звезды отражались и там, и тут. Александр Христофорович оказался дезориентирован, успел зацепиться взглядом за белое пятно — рубаха Гоголя! Когда успел раздеться, зачем? Потом они снова ушли под воду. Не просто ушли — их будто бы тянула чья-то злая воля. Светлое пятно поверхности быстро терялось в толще воды, хотя Александр Христофорович усиленно стремился к нему всем телом; ногам было холодно и тяжело, непрошенно думалось про чугунные цепи каторжников, и от того сильнее скручивал страх. Бояться было нельзя, это Александр Христофорович знал совершенно точно, забоишься — и можешь считать, что сам себя утопил. Александр Христофорович топиться не желал, всегда был сторонником пули в лоб. Одну ногу свело судорогой — больно, возможно, до слез, в воде было не разобрать, Александр Христофорович встряхнул ей бессмысленно, потом уперся пальцами ног в икру второй ноги, пытаясь хоть так заставить распрямиться. Нельзя бояться, нельзя, топит не вода, а страх. Сейчас выберемся, Яков Петрович, сейчас... Когда-то в молодости Александр Христофорович болтался так в стремительном речном потоке, и сослуживец цеплялся одной рукой за его ворот, другой — за режущую пальцы в кровь осоку на берегу. Это длилось добрый час, пока тот медленно, по шажочку пытался вытягивать их обоих, страшно боясь разжимать и одну, и другую руку. Александр Христофорович поразился тогда и вдвойне поражался сейчас — как однополчанину хватило сил удерживать чужое безвольное, тяжелое от бессознательности и воды тело. Руки уже ныли, будто Александр Христофорович не меньше чем грузил вагоны с углем. Яков Петрович не сопротивлялся своему спасению, как делает порой напуганный утопающий; но он и не помогал. Он просто висел. Безжизненно. Страшно. Нельзя бояться... В какое бы течение ни попали они вдвоем, на мгновение оно попустило — и Александр Христофорович воспользовался этим мигом, отчаянно работая ногами. Было черно и пусто, и непонятно совершенно, куда плыть, возможно, он устремился только глубже ко дну — к черту, только бы подальше от странного места, что затягивало хуже водоворота. Начинало печь легкие и больное плечо. На этот раз на поверхность выбрались неожиданно и почему-то боком, Александр Христофорович первым делом дернул Якова Петровича — за плечи, за волосы. Мокро влепил пощечину, задев синеватые мягкие губы. Открой глаза! Вдохни! Где берег? И снова ощутимо дернуло вниз, на этот раз кувырком, закручивая штопором, заставляя пузырем раздуваться одежды Якова Петровича. Следователь выскальзывал из хватки, Александр Христофорович между свободной рукой и надежным захватом выбрал второе, обнял так, как не обнимал любовников. Ногу тронуло гладкое, мерзкое, скользкое. Рыбина? Водоросль? Александр Христофорович дернулся неосознанно, продираемый отвращением, мерзкое поползло выше, будто гладило нарочно. Еще не хватало — если он запутается в каких-то растениях, все пропало, нож остался в сапоге, резать будет нечем. Александр Христофорович попытался отплыть от опасного места, зашарил беспомощно ступнями, пытаясь оттолкнуться хоть от какой коряги. Ступню... пощекотало. Александр Христофорович скурится сначала от этого, потом от новой судороги. Беззвучно, не разжимая зубов, взвыл. Легкие взрезало изнутри: мало воздуха, так мало, безумно хотелось вдохнуть, он замотался отчаянно, выдираясь из цепкой хватки водорослей. На мгновение увидел звезды, разинул рот, глотая воздух пополам с водой, закашлялся. Снова очутился в черном густом плену, услышав напоследок: — ...когда не вернусь! Ты поняла? Лучше бы крикнул селян, авось кто прибежал бы на помощь. Александр Христофорович перестал чувствовать больное плечо, а следом и руку. Вторая тоже немела, только начиная с заледеневших пальцев. Александр Христофорович тихо надеялся, что их сведет судорогой в сомкнутом положении и он точно не выпустит обмякшее тело Якова Петровича из рук на пути к берегу. Скользкое снова поползло по телу. Александр Христофорович заставил себя не дергаться, не скручиваться от омерзения. Расслабиться. Паника — страшнейший враг. Закрой глаза, Саша. Теперь открой... На него смотрело лицо. Белое и черноглазое, если бы не округлость черт и плывущая копна волос, он подумал бы, что Яков Петрович как-то вырвался из его рук и играется таким самоубийственным способом. Но нет. Это была женщина — даже девушка, наверное, довольно молодая. Если это труп, то очень свежий, никаких следов разложения. Он что, болтая ногами в воде, растревожил подводное кладбище Всадника? Сил удивиться или восхититься не было, Александр Христофорович попробовал снова поплыть — но понял, что снова держит его свинцовая тяжесть. Опустил взгляд — и увидел еще одно лицо. И еще. А еще — руки, множество рук, тянущихся к нему из черноты, хватающих ступни, щиколотки, колени, словно жадное болото из цепких человеческих пальцев. — Отдай беса, — проскрежетал в ушах голос, многократно искаженный толщей воды. — Отдай, он сам пришел. Возможно, Александр Христофорович все же заорал от ужаса, потому что воздух в легких в тот же момент вышел весь, а в глазах почернело — но от видений с лицами прекрасных дев это не спасло, они словно отпечатались на обратной стороне его век навсегда. — Отдаааай, — скрежетало на разные лады, надрываясь, булькая и даже курлыкая смешным почти голубиным манером. Соображать Александр Христофорович к этому моменту перестал, ужас и омерзение довлели даже над желанием выжить, он выдрался из хватки, поджимая нелепо ноги, как пытающийся свернуться в клубок кот, с усилием распрямился, что пружина, рванул наверх — и понял, что Яков Петрович за ним не следует. За узкие лодыжки, стянув один сапог и продрав когтями второй, его держали четыре руки сразу, а по тем четырем карабкались новые, поднимаясь все выше и выше — перехватывали за икры, под коленями, словно норовили не утянуть его на дно, а погрести под массой белой плоти. Александр Христофорович впился судорожно в запястье Якова Петровича, но что мог один против десятков, сотен рук? Может быть, если он отпустит и поднимется, чтобы глотнуть воздуха... И вернется, чтобы найти человекообразную колышущуюся груду конечностей на месте следователя? Или не найти ничего вообще в черноте, куда не проникает лунный свет. Оставить его в ледяной водной могиле. Решать нужно было сейчас, потому что еще мгновение — и Александр Христофорович осядет на дно таким же безвольным кулем. Чужое запястье выскальзывало из хватки, Александр Христофорович глупо, нелепо впился в короткие мокрые волосы. За них не вытянешь. Перехватить подмышки, рвануть еще раз. Он перестал видеть и не мог понять, шевелит ли руками, или ему только кажется. Не разжать бы пальцы, думалось отчаянно, потом во рту стало горько, ледяная речная вода забила по самую глотку — не утерпело дурное тело, слишком замечталось о воздухе. Он почувствовал липкую, холодную хватку на плечах и забился из последних сил — порастать чудовищными конечностями не хотелось... * * * Дышать было больно, но приятно, и Александр Христофорович всей душой отдавался этой не ценимой им ранее роскоши несколько минут, прежде чем открыл глаза. Небо все еще было черным, луна желтой и круглой. Рядом с Александром Христофоровичем сидела девушка приятной наружности с видом очень несчастным и обиженным. Одета она была в мокрую ночную рубашку, что должно было Александра Христофоровича смутить или встревожить, будь у него на то какие-нибудь силы. Со стоном он перевернулся сначала на спину, потом на другой бок. Увидел теперь небольшой костерок, Николая Васильевича, тоже мокрого, и Якова Петровича — посеревший и словно уменьшившийся без своего пальто, он казался особенно усталым и беззащитным. Впрочем, Александр Христофорович сам вряд ли выглядел лучше. — ...как бешеные, набрасываться... — А вас сюда никто не звал! С незваными гостями знаешь что делают? Это, кажется, переговаривались Гоголь и незнакомая девушка. Александр Христофорович прикрыл сонно глаза, потом — распахнул и рывком сел. — А вот и господин полицмейстер, — сказал Яков Петрович очень хриплым, тихим голосом. Он жался к костру ближе всех, пламя отражалось в черных бархатных глазах, тенями скрадывало остроту скул. — Видите, Николай Васильевич, все живы, нечего тревожиться. — Нашел живую, бес, — зашипела девка гневно. — Оксана... — Оксана! — она вскочила на ноги, взметнула белым отсыревшим подолом. — Что я девонькам скажу, когда рвать меня соберутся на части? Одна морока с тобой, Темный! Не ходи ко мне больше с друзьями, всех сама перетоплю! Сказала — да и побежала к реке, легко перебирая маленькими белыми ножками. Легко и беззвучно ушла под воду, Александр Христофорович все вглядывался отупело в речную гладь, ожидая, когда вынырнет мокрая черноволосая голова, да то ли упустил, то ли девка уплыла куда-то, где ему видно не было. — Это что за безобразие, — спросил он без особого интереса, тоже сипя и покряхтывая, как рассохшаяся бочка. — Оксана, мельникова дочь, — буркнул Гоголь. В Диканьке не было мельницы уже лет тридцать как, Александру Христофоровичу только ленивый на это не пожаловался, и Оксаны ни единой на все село он не знал. Думать об этом Александр Христофорович отказался, слабо переполз к огню ближе. Закашлялся и сплюнул что-то, искренне надеясь, что то остатки воды, а не кровь. — Это ее мы допрашивать ходили? — Нет, ее подруг, — Яков Петрович слабо улыбнулся. — Вы имели удовольствие познакомиться. — Правда? — Помните, в реке? — Яков Петрович посмотрел пристально, черными провалами глаз с мерцающими на дне искрами. Александр Христофорович вспомнил — илистую муть в чернильной темноте и жуткие белые рожи. Не человеческие, слишком острозубые. Тянущие ледяные белые руки, скользкие, будто провели под водой многие месяцы или годы, но тлением при том вовсе не тронутые. Покачал головой, передернулся. Примерещится же. Со страху и корягу примешь за морское чудовище. — Помню, как в водорослях запутался. И... кажется, мы будто бы кладку с мертвечиной разворошили, поползло оттуда всякое. Так? Яков Петрович смотрел еще с мгновение, потом со вздохом отвернулся, потянул к костру скрюченные ладони. — Можно сказать и так, Александр Христофорович, можно сказать и так. Видимо, некоторые вещи... — Выше моего понимания? — поинтересовался Александр Христофорович едко. — Именно, — согласился Яков Петрович. Спорить не было сил, оскорбляться тоже. Александру Христофоровичу больно резало легкие, горло и глаза, изнутри распирал неприятный кашель. Вот еще не хватало... — Что же, это тоже было по-своему познавательно. Не зря прогулялись, Николай Васильевич, Александр Христофорович... пора бы и честь знать. Шевелиться было больно и страшно, ныла каждая мышца в теле — кроме тех, что вовсе не чувствовались. Александр Христофорович заставил себя подумать о постели, о чистой сухой одежде, натопленной печи. Ради этого, Саша. — Идти все могут? Они поднялись по очереди. Николай Васильевич быстро забросал костерок, Александра Христофоровича застрясло, Якова Петровича тоже. Николай Васильевич взял свою крылатку и после короткой заминки протянул ее начальнику. Александр Христофорович кивнул — видно, небось, кому нужнее. — Заночуете у меня, — сказал Александр Христофорович непреклонно. — Николай Васильевич, как доберемся в село, кликните доктора, он вас вернее послушает. — Благодарствую, — сказал Яков Петрович. Александр Христофорович подождал неминуемого «но» или «нет, спасибо», но Яков Петрович все не продолжал, а потом вовсе оказался очень близко и прижался к плечу Александра Христофоровича своим, будто ища опоры. Очень серый и очень усталый, и Александр Христофорович хорошо помнил его отчаянно вытаращенные черные глаза и выдохи «по-мо-ги», растрачивающие бесценный воздух. Руки немного тряслись. За спинами раздался плеск, потом резкий оклик. — Эй, бес! Они обернулись, все трое. Из реки наполовину высунулась девушка — Оксана, мельникова дочь, вспомнил Александр Христофорович. Размахнувшись хорошенько, она метнула что-то в их сторону — Александр Христофорович невольно дернулся в сторону и замер, тяжело дыша. Легкие горели огнем. — Ты забыл свою палку, — прошипела Оксана самым неприятным образом и нырнула снова. — Отпустите мою руку, Александр Христофорович? Александр Христофорович заставил себя разжать пальцы. Яков Петрович подобрал с земли трость, осмотрел ее, раскрутил, вынув лезвие — на вид совершенно не тронутое влагой, надо же, какая конструкция. — Восхитительно, — пробормотал. — Еще бы пальто... — Можете вернуться и попросить, — предложил Николай Васильевич. — Спасибо, воздержусь. — Могу вернуться завтра и достать, — предложил Александр Христофорович. — Спасибо, — с нажимом повторил Яков Петрович. — Хватит с нас запруды на какое-то время. — Все следующие допросы — строго в участке, — выразился решительно Александр Христофорович. — И первым я начну с вас, Яков Петрович. Как только отоспитесь. — Проспитесь, вы хотели сказать? — оскалился Яков Петрович, теперь опираясь на трость — с видимым облегчением. — А? — Скажете, после этого мы не напьемся в черную, чтобы забыться? Александр Христофорович еще раз увидел перед собой вытаращенные черные глаза и вереницу тянущихся со дна — водорослей, так похожих на цепкие девичьи руки, и содрогнулся. Забыться. Забыться казалось сейчас желанным более, чем поймать Всадника или покинуть ссылку... — И снова я прав, — пробормотал Яков Петрович, слегка застонал от острого тычка под ребра и словно в отместку, а может, от слабости и боли, навалился Александру Христофоровичу на плечо и дальше побрел уже так, позволяя придерживать себя за талию под небрежно наброшенной крылаткой.