Доктор, сердце вздулось

Гости поздние в докторовой хате редко бывают по доброму поводу, либо рожает кто, либо помирать собрался, так что открывает Леопольд на решительный стук уже пронзительно бодрым, вытирая насухо вымытые руки и готовясь бежать, куда будет сказано. Впрочем, приходится ему не бежать, а скорее ловить, поскольку Александр Христофорович Бинх, изволившие замереть на пороге, явно несколько не в кондиции и все норовят завалиться на сторону, пока не утыкаются лбом в косяк. Подмышкой у Бинха — бутыль большая, мутного содержимого, а в руке еще одна, темно-зеленая и на вид подороже будет, не деревенского разлива. — Вы что же это, голубчик, — говорит растерянно Леопольд, так и замерев — растопырив руки чистые и моргая поверх сползающих на кончик носа очков. — Что-то случилось? Александр Христофорович отвечает взглядом мутным, как осадок на дне бутылки, дергает губами в гримасе, мало похожей на улыбку. — Человек гибнет, — говорит сипло. С таким видом, будто его самая земля на каждом шагу предает, оттесняет Леопольда в сторону, рывком могучим к столу пробирается, грохает на него обе бутыли, себя роняет на стул. — Спасайте. Леопольд Александра Христофоровича не то что бы сильно любит, даже терпит-то едва, если на то пошло, но медицинскую надобность на глаз определить может, а сейчас от нее аж глаза режет, настолько от Александра Христофоровича разит запахом алкоголя и застарелой какой-то беды. — Если я это выпью, — предупреждает мягко, — я в запое на всю неделю, Александр Христофорович. — А не похер ли, — отзывается Александр Христофорович. — Мы с вами тут все равно не очень-то нужны. Но вы не бойтесь, тут большая часть — по мою душу. Леопольд молчаливо достает две кружки и режет одинокое яблоко заместо закуски. Знал бы — попросил бы соседскую бабку на вечер сготовить еды… * * * — Ладно, — говорит Леопольд, — горилка. Но вино у вас откуда? Вино хорошее, терпкое, таким Леопольд себя нечасто и в столице баловал, в Диканьке встретить надеялся разве что на приеме у Данишевских, если бы те почтили приглашением. Бинх его в себя вливает бестрепетно и будто бы не чувствуя вкуса. — Как же, — вытирает рот тыльной стороной ладони, морщится и плещет в ту же кружку самогон. — Готовился к приезду дорогих гостей. А теперь и употребляем-с по назначению. Отмечаем, так сказать. Они за почти два года жизни в одном селе столько слов друг другу не сказали, сколько успели за начало этого вечера, даром что напивались до сего момента уже один раз. Тоже — отмечали. Год Александра Христофоровича в ссылке. — Вы знаете, как бывает с болезнями? — спрашивает Александр Христофорович, допив до середины и ткнувшись задумчиво кулаком в щеку. — Думаете, что больной всё, на поправку пошёл, всё там... Вырезали и прижгли, а потом... Раз! И снова здравствуйте. Он всплескивает руками, описывая сказанное, чуть покачивается на стуле. Леопольд думает, что нужно бы его поймать. Поддержать. Но он сам уже выпимши, смесь вина с самогоном в голову бьет страшно. — Мы называем это рецидив, — говорит он членораздельно и медленно, особым тоном для не специалистов. — Я называю это срань, — припечатывает Александр Христофорович, на кружку смотрит с ненавистью, как на корень всех зол, глоток делает так, будто пить ему глубоко омерзительно, но выбора он не имеет. — Доктор, — спрашивает здесь же, без перехода; — вы содомит? — Что, простите? — Леопольд от такого вопроса аж протрезветь готов, а Александр Христофорович знай себе смотрит упрямо и зло. — Вы содомит? — повторяет, копируя интонации Леопольда один в один: медленно и четко, выговаривая старательно каждую букву. — Как вам это в голову пришло? — бормочет Леопольд слегка смущенно, стягивает и протирает очки, водружает их обратно на нос — они снова сползают на самый кончик. — Не знаю. Все доктора содомиты. Так говорят. — И армейские доктора? Александр Христофорович задумывается, кажется, весьма крепко, вся работа мысли читается на круглом его лице, в напряженной складке на лбу. — Армейские, наверное, нет, — выносит он вердикт. — Но вы-то не армейский. Леопольд вынужден признать — нет, он не армейский доктор. Он так же не содомит, о чем и пытается сообщить. — Могу уверить вас, что это ошибочное утверждение, не все доктора содомиты. Я вообще не думаю, что среди докторов содомитов больше, чем среди писарей или сапожных дел мастеров, — он быстро ищет слова, которые не заставят его язык заплестись в узел, и при этом приятны будут незадачливому собутыльнику. — Но лично я не имею никакой неприязни к содомитам. С моим призванием насмотришься на такие мерзости, что мужеложество перестает шокировать. — Зря, — отвечает Александр Христофорович, сосредоточенно вглядываясь в поверхность стола, порядком подкопченную и изрезанную, поскольку используется он не только для трапезных нужд. — Я знаю много очень мерзких содомитов. Некоторым чер-рти в аду позавидуют... Леопольд Леопольдович, я застрелюсь. Я вас уведомляю как человека, который порадоваться может. Спровадим столичных, и все. Пора. Слова оседают в помутневшем разуме Леопольда тяжелым грузом, холодят ладони, проступают мурашками, что от затылка по позвоночнику скатываются. — Вы из-за Якова Петровича? — И вы уже прознали? — поражается Александр Христофорович, ладонями раскрытыми шлепнув по столу со звоном. — Мне что, солнце светит из задницы Якова Петровича, и жить без него не моги, и сдохнуть по его указке? Даже в Диканьке достанет! Знал бы, так лучше бы в Сибирь! Голос его подскакивает до крика и ломается там слезливо; Леопольд за руки растревоженного, лихорадочного Александра Христофоровича хватает, держит, говорит мягко, как с ребенком больным или лошадью напуганной. — Я только предположил, Александр Христофорович. Только предположил. Александр Христофорович руки отнимает, отворачивается, молчит долго — чем дальше, тем сильнее напоминая притихшее перед грозой весеннее небо. — Вы вскрывать когда соберётесь, — шепчет сипло, сквозь слезы сдавленные, — вы там проверьте. Может, у меня на сердце роспись процарапана, вот и подыхаю. Боль на его лице, в голосе, в самой позе такая, что Леопольду хочется прописать самых сильных обезболивающих, только тут никакой морфий не поможет, душевные раны лечат душевной беседой. — Что он вам сказал? — спрашивает осторожно, будто место больное ощупывая. Александр Христофорович улыбается кривовато. — Сама вежливость, вы не подумайте, — всхлипом злым, пьяным прерывается. — Вы, говорит, кто будете. Представляете? В глаза глядючи, и как-то ведь язык повернулся… Закрывает лицо ладонями, содрогается бессильно, Леопольд приближается смело, но осторожно, обнимает, к себе прижав кудрявую голову, поглаживает мягкими ладонями, Бинх бы в другой день в эту руку зубами вцепился за наглость и самоуправство, а сейчас только покачивается слабо. — Как призрака увидел, понимаете. Я же все похоронил, закопал, думать себе запретил, а он восстал. Он ведь снова потом — не вспомнит даже, а мне? Мне что? Вопросы пустые, ответов не требующие, Леопольд понимает и в поток бессвязный не вмешивается вплоть до рассвета. * * * Тесак будит их стуком негромким, заглядывает, морщится — дух стоит крепкий, в шинке такой не всегда бывает. Леопольд дремлет на лавке, Александр Христофорович так и уснул за столом, опрокинув кружку с остатками недопитыми — на звук поднимается сонно, шарит по бедру, выискивая перевязь с саблей и пистолетом. — Вы их давеча в хате оставили, — поясняет Тесак милосердно, сочувственным образом поднимает брови: — Там приезжие до мельницы собрались пойти, я вот подумал вас сыскать, чтоб вы важное не пропустили, но коли вы не в состоянии… — Это доктор у нас не в состоянии, — сипло говорит Александр Христофорович и поднимается довольно уверенно. — Я в таком виде на поле боя выходил. — Стрелять легко, врачевать сложнее, — подает Леопольд голос, не трудясь открывать глаза. — Тесак, если я до конца седьмицы понадоблюсь, ты меня сразу переноси куда требуется и давай бутыль в руки, дальше я как-нибудь разберусь. Договорились? — Да, Леопольд Леопольдович, — смотрит Тесак на Александра Христофоровича неотрывно. — А вы по какому поводу накушались-то, СанХристофорыч? — Дурно было, — хмуро сообщает Бинх. — Этот. Рецидив. — Болезнь такая? — Вроде того, Тесак. Не лечится. Смертельная. И помру я от нее прямо сейчас, если ты не принес ничего опохмелиться. Уходит Александр Христофорович, ворча непрерывно, на ходу волосы пригладить пытаясь во что-то приличествующее человеку его положения (и приятное, видимо, взглядам столичным). Леопольд еще немного думает, что и правда, видимо, с какими-то болями только свыкаться да жить, потом — что обеззараживание вовнутрь лишним все равно не будет, потом — что взглянуть бы на того Якова Петровича, что ли, покуда не уехали, да так и погружается обратно в мутный запойный сон.