Who is in control

Вот нечто, темным пламенем кажущееся, в пыль и пепел разносит из углов лезущую силу нечистую — Александр Христофорович и саблю обнажить не успевают, и выстрел потратить; а вот уже тихо становится, смолкают скрежетание и шипение, бульканье и хрипы, только тяжелое дыхание остается, да слабый треск мелкого крошева под сапогом Якова Петровича. Темное же пламя, распавшись на дымчатые кольца, к единому месту в зале стягивается, складываясь в глубоко черный ореол вокруг ссутуленной фигуры Николая Васильевича. Александр Христофорович вскидывает пистолет и в то же мгновение получает ощутимый удар тростью по запястью — едва не выронив оружие от неожиданности. — Не стрелять! — Он же не человек! — Я знаю! — Яков Петрович вскрикивает это, но дальше говорит спокойно и даже мягко, лишь самую малость торопливо. — Знаю, Александр Христофорович. Николай Васильевич, голубчик, я так рад вас видеть! Благодарю вас чрезвыч-чайно за вмешательство, без вас это было бы весьма грязное побоище... не изволите ли теперь обратиться ко мне по-человечески? Полагаю, у вас есть множество вопросов... Не отвечает Николай Васильевич — если так назвать можно черную массу, что колышется на манер клубка водорослей под водой, во все стороны распуская побеги темного дыма. Яков Петрович делает к сей гадости шаг и еще один. Останки тех, кто пытался окружить Николая Васильевича мгновение назад, шуршат под его ногами, но если Яков Петрович и испытывает от того отвращение или страх, то виду он не подает. — Николай Васильевич, — мягок и ласков Яков Петрович, даже зависть берет немного; обходит Гоголя по кругу, в лицо заглядывает и на мгновение Александру Христофоровичу все же видится тень искреннего чувства, промелькнувшая в черных глазах. — Никки, мальчик мой... Снова отделяются от Николая Васильевича дымчатые лианы, тянутся они к Якову Петровичу — не стрелять, повторяет он еле слышно, напряженно, не стрелять, Александр Христофорович... — касаются его лица неожиданно мягко, будто пальцы ласкающие. Александр Христофорович целиться не перестает, он видел, как эти полупрозрачные, невесомые щупальца дробили кости и рвали плоть, он не верит их обманчивой легкости. — Никки, это всего лишь я. Понимаю, вы не ожидали, — Яков Петрович улыбается немного снисходительно, будто ребенку неразумному, что сам ответ на загадку найти не сумел, но тепло. Скользят дымные спирали по его лицу, волосы ерошат, будто дуновением ветра, оглаживают щеку — он склоняет голову с легкостью, будто подставляясь ласке. — Что же, мир полон сюрпризов... Одно из щупалец скользит с его щеки на горло, дергает узел галстука и распускает его, сбрасывает черную ленту под ноги, будто тряпку ненужную, шарит в раскрытом вороте, обвивается дымчатым кольцом, словно заключая Якова Петровича в странного вида ошейник. — Яков Петрович, — сквозь зубы выдавливает Александр Христофорович. Шеи так легко ломаются. Один щелчок — и после такого Якову Петровичу не воскреснуть точно, нет у него в запасе фокусов на такой случай; но Яков Петрович только улыбается шире, неестественно показывая белую каемку зубов. — Не стоит беспокоиться, Александр Христофорович. Взгляните, Никки же ласков, как котенок. Словно слова свои подтверждая, он бережно проводит по дымному щупальцу ладонью раскрытой, и вправду будто кота поглаживая — и вдруг ахает. Другое щупальце запястье его перехватывает мгновенно, отводит руку в сторону, Яков Петрович дергает инстинктивно — и не может шевельнуть рукой, в захват дымный взятой, будто в стальной наручник оказался закован. С негромким стуком валится на пол трость, когда вторую руку Якова Петровича постигает та же участь. Странно он выглядит — прикованный будто бы к воздуху, без опоры какой-либо. Александр Христофорович стискивает зубы. — Не стрелять! Да черт вас побери, Александр Христофорович! — на мгновение Бинх видит его взгляд, черноту в глазах, такую, что зрачок от радужки не отличить, взгляд диковатый, встревоженный, Яков Петрович дышит часто, но тон его предельно спокоен. — Мы с Никки прекрасно друг друга понимаем. Душа моя, Николай Васильевич... Щупальца тянут его вверх, заставляя приподняться на цыпочки, балансировать неудобно, шею вытягивая, чтобы не давил так сильно дымный обруч. Александр Христофорович боится стрелять Николаю Васильевичу в спину — если тот рассыплется пепельным облаком, пуля пройдет Якову Петровичу точнехонько в живот, даря смерть долгую и неприятную. Пробирается Александр Христофорович в сторону, стараясь не шелестеть слишком сильно крошевом под ногами, выгадывает позицию более выгодную. Слышится, как дышит надрывно Яков Петрович, видно, как скользят по его телу щупальца, где серовато-тающие, где густо-черные, на змей липко блестящих похожие, а вот Александру Христофоровичу лицо Николая Васильевича открывается, и едва удерживается он от возгласа неприличного. Не лицо а маска белая, фарфоровая, трещинами изломанная, а вместо глаз васильковых, пронзительных — могильной черноты провалы. — Не... стрелять... — выдыхает Яков Петрович. Николай Васильевич — если тварь эта так зовется, — голову набок склоняет, скользит новым щупальцем от горла по груди Якова Петровича, трогает край рубашки, подцепляет и дергает с силой, треском тишину прорывая. Обнажается в прорехе часто вздымающаяся грудь, Яков Петрович хохочет слабо, голову запрокинув: — Ах, Никки, мальчик мой, я ценю ваши старания, но вы могли бы просто разжать хватку на моем горле, и я задышал бы... привольно... Вместо ответа ныряют в прореху сразу несколько дымных отростков, Яков Петрович вздрагивает, извивается слабо всем телом, снова пытаясь дернуть руками, в хватке стиснутыми, и снова в том не преуспевая. — Щекотно, просто щекотно, — шепчет он, словно и не глядя чувствует, как напрягается Александр Христофорович. — Никки, чего вы хотите? В материальности моей убедиться? Николай Васильевич звук издает странный, нечто среднее между шелестом и рычанием, отделяется от него еще несколько щупалец, перехватывают они Якова Петровича за талию, поднимают над полом — Александру Христофоровичу перекреститься хочется, а такого с ним не было со времен службы, с последнего боя, — подцепляют сапоги и снимают по одному, как послушный слуга с подвыпившего хозяина. — Право слово, Никки... Яков Петрович не заканчивает мысль — замирает, приоткрыв рот. Удивленно? Испуганно? Скользят отростки, пробираясь под брючины, Александр Христофорович видит, как натягивается ткань, когда под ней дымчатые спирали обвивают его икры, колени, бедра. Николай Васильевич ощутимо тянется вперед, склоняется всем корпусом, будь в его глазах хоть что-то живое, сказал бы Александр Христофорович, что Гоголь всматривается напряженно и даже голодно. Яков Петрович вдруг ахает и вздрагивает всем телом, слабо перебирая ступнями, будто опору ищет. — Никки! Мой юный затейник... Александр Христофорович взглядом мечется — от Николая Васильевича с его безжизненным гипсовым слепком заместо лица и Яковом Петровичем, что дышит все чаще и неожиданно зацветает румянцем на скулах. — Яков Петрович... — подает он неуверенно голос. — Все хорошо! — отзывается Яков Петрович быстро. — Все... в порядке... Александр Христофорович отчетливо видит, как медленно натягивается ткань у него в паху — и как ритмично движется та часть щупалец, что пробралась следователю в брюки. Пока Бинх открывает и закрывает рот, между возмущением и яростью выбирая, тонкий дымок, на усики ползучего растения похожий, высовывается из-за пояса брюк Якова Петровича, слепо шарит в поисках пуговиц, расстегивает — раз, два, три... Приспадают брюки, удерживаясь на середине бедер только лишь от того, что щупальца позаботились ноги Якову Петровичу деликатно развести пошире — Александр Христофорович понимает, почему, а заодно и вздох смущенно-болезненный, когда видит отдельное щупальце, изволившее хозяйничать с оборотной стороны Якова Петровича. — Нет, ну это уже ни в какие ворота! — вскрикивает Александр Христофорович, от оцепенения очнувшись и сам страшный жар чувствуя, лицо и шею заливающий. У Якова Петровича это вызывает короткий смешок, сменяющийся слабым стоном. — Я вас уверяю, Александр Христофорович, воссоединение могло бы происходить куда хуже... Никки, сокровище мое темное, может быть, мы сначала, ах, хотя бы поговорим? Николай Васильевич, облаком дымным вокруг себя колыхаясь, делает к нему шаг и еще один, замирает совсем близко, запрокинув белое, исчерченное черными разломами лицо. — Поговорить? — его голос звучит странно, будто эхом многократно отдается, шелестит, будто ветром по песку повеяло. — Вы меня бросссили. Сссначала подобрали, пригрели, а потом оссставили. — Николай Васильевич! — вскидывается Александр Христофорович. — Я все понимаю, но следствие требовало... Договорить не успевает. Не оборачивается к нему Николай Васильевич, но вдруг обвивается вокруг горла шелковистая дымная удавка, сдавливая несильно, намеком ласковым, а самый кончик дымного хвоста прижимается к его губам, будто палец. Александр Христофорович вдруг понимает отчетливо, что пистолет из его руки могли бы выбить давно, было бы желание. Считали бы угрозой. — Помолчите, Александр Христофорович. Никки, мне правда жаль... — Да? — в глаза Якову Петровичу заглядывает Гоголь, в провалах черных глаз не отражается ни единой мысли, никакого чувства. Часто дышит Яков Петрович, изгибается в пояснице, сползает с него исподнее, обнажая ягодицы белые и отросток дымный, скользнувший свободно меж них, отчетливо, прямо на глазах у Александра Христофоровича набухающий, растягивающий — до болезненного стона. — ... нет, так было нужно, зато посмотри на себя теперь, какая сила, ах, и как ты ее... контролируешь... — частит Яков Петрович, жмурясь и выгибаясь, словно пытаясь уйти от вторжения, а попадает вместо этого — в ладонь Гоголя, к паху его прижатую бесцеремонно. — Контролирую, — вдыхает Гоголь, и будто бы все больше трещин бежит по его фарфоровому лицу, и вдруг выламывается оно улыбкой, дикой и неправильной на этом слепке неживом. — Я могу контролировать даже вассс. Есссли захочу. Слова свои бесстыже иллюстрируя, новое движение ладонью делает, в такт с щупальцами дымными, так, чтобы Якова Петровича в путах его магических выломало, чтобы стоном беззвучным отозвался. Беспощадно движется уверенная рука, Александр Христофорович думает, что сейчас, когда писарь обезумевший увлечен, наверное, можно попытаться выстрелом его сразить, да рука отяжелевшая не слушается, не желает поднимать пистолет. — Никки, — шепчет Яков Петрович, — Никки... — Рады меня видеть, Яков Петрович? — глухо, будто сквозь пелену дымную отзывается Гоголь. — Рады? — Никки, мальчик мой, я понимаю, ты сердишься... И вдруг останавливается — совершенно все, кажется, даже пыль повисает в воздухе неподвижно. Не сокращается дымчатый отросток, вталкиваясь глубже в обямкшее тело, не вырывает сдавленные стоны жестокая рука, ласкающая плоть, не колышется без ветра черный дымный кокон вокруг Николая Васильевича, не разбегается дальше сеть трещин на его обезображенном лице — только Яков Петрович открывает и закрывает рот, бессильно хватая воздух. Александр Христофорович понимает, что сам дышит так же тяжело, растревоженный — напряжением, в воздухе повисшим, опасностью неминуемой, картинами дикими. — Я не сссержусь. Шелест этот звучит как-то бесцветно и едва слышимо, будто гроза страшная обернулась слабым сквознячком. Видит Александр Христофорович, как Яков Петрович с усилием сглатывает, вздрагивая кадыком под дымным обручем. Взгляд у следователя мутный, будто сам дымкой подернутый. — Н-нет? Ахает Яков Петрович, когда щупальца разжимаются и тают, оставляя его куклой безвольной, обмякшей — тут и рухнул бы на пол, если бы Гоголь не схватил его, обнимая крепко, вжимаясь носом в шею. — Нет. Я очень горевал, и я очень, очень, — нет в голосе привычного шипения, только надлом дрожащий, — соскучился, и... — Ну, Никки... Яков Петрович пальцами дрожащими в волосы юноше зарывается, прижимает к себе, поглаживает его по затылку и между лопатками, остро торчащими, будто успокаивая ребенка или нервную диковинную птицу. — Если вы позволите мне привести себя в порядок, душа моя, мы сможем вернуться на постоялый двор, — хрипловато, надтреснуто шепчет, губами трогая белое полукружье уха, из густой копны волос торчащее. — Закончите свой допрос. И... все остальное. Александр Христофорович, нежностью чуждой, его глазам не предназначенной, смущенный и очарованный, вскидывается незамедлительно, и пистолет сжимая крепче, и эфес сабли накрывая ладонью. — Яков Петрович, я вас наедине с этим не оставлю! — Александр Христофорович, если вам понравилось смотреть, так и скажите, — отзывается Гуро небрежно, вызывая у Бинха густой гневный румянец, а у Николая Васильевича — внезапный, близкий к истерическому смех.