Об удовольствии

Хорошо Александр Христофорович сложен, невысок да ладен, весь, от макушки до пят, и бедрами крепкими, и плечами широкими, и талией, и спиной. Спиной совсем замечателен Александр Христофорович, как отвернется он, лицо свое задумчивое скрывая, так и теряется всякая воля и возможность к мышлению у наблюдающих, а уж коли над столом изволят согнуться Александр Христофорович, так житья никакого нет, встает, извините, рабочий процесс. Александр Христофорович не мальчишка, не звонкий кудрявый корнет. Человек солидных лет, проседь в волосах, золотистая кожа — легкий загар, коричневатые веснушки россыпью. Под кожей гладкой мышцы перекатываются: сдержанная сила. Не тростинка, есть мясо на этих костях. На ощупь не стальная твердость — равномерная плавная крепкость человека, который физическим трудом занимается да тренируется много. Короткая сильная шея, гладко в плечо переходящая — удобное место для укуса. Александр Христофорович в целом — удобен. Силен, вынослив, гибок, идеально свое тело чувствует и контролирует. Можно не бояться сломать. Можно схватить, можно укусить, можно пальцы в кудри запустить, собрать в горсть на затылке, оттянуть, чтобы прогнулся. Удобно Александра Христофоровича на колени опустить — просто на плечо нажать, он поймет, как скотина, к хозяйской руке приученная. Без пошлых извиваний, без нарочитой соблазнительности, у Александра Христофоровича плавность практичная, рабочая, он с такой же опустится, коли ему нужно будет на месте преступления гвоздик с пола подобрать. Опустить на колени, погладить щеку теплую тыльной стороной ладони, придержать задумчиво за подбородок, а потом, решение принимая — скомандовать: — В коленно-локтевую, Александр Христофорович. У Александра Христофоровича глаза вспыхнут на мгновение: понимание, предвкушение. Перетечет послушно, зверь, команде подчиняющийся, хорошо надрессированный, сильный, опасный — но не сейчас. Лев, у ног лежащий — разве не приятно власть над таким в своих руках держать? Приятно, до улыбки довольной, потемневших глаз приятно, до жара, в паху разгорающегося. Огладить ладонями сильное тело, от плеч, мышцы тугие под пальцами ощущая, к пояснице, к крепким бедрам. Александр Христофорович руки перед собой сложат, лоб опустят, прогибаясь. Сложно устоять и не впиться зубами в округлое мягкое бедро, так, чтобы упругость мышечную зубами почувствовать. Шальная мысль — было бы приятно делать ему массаж. Пройтись по этой спине сильными пальцами, вылеплять его, как глину, разминать, не щадя, так, чтобы у самого начинали ныть кисти рук, чтобы стонал Александр Христофорович надсадно и болезненно, чтобы узлы застарелые ощутимо расслаблялись, чтобы кожа золотистая масляно блестела от трудов, пахла тонко розовой отдушкой. Сейчас — поблескивает редкими каплями пота в ямочках над ягодицами. Коли полить маслом пониже поясницы, к ложбинке пуская струйку — вздрогнет, зафырчит, мол, зачем растрата ценного материала, перемажемся? Солдафон, не ценит тонкую эстетику нагого тела, куда ему до древних греков, не понимает — затем, что красиво, и затем, что теперь масло можно растирать долго, скользить пальцами — пока еще снаружи, раздразнивая, одной рукой пониже поясницы, другой выше, оглаживая спину, накрывая загривок. Вжимая чуть сильнее лицом в руки — просто тонкая, невинная почти проверка власти. Позволяет, слушается. Но порыкивает нетерпеливо, бедрами к пальцам толкается, лаской тонкой, растянутой — недовольный, торопливый, стремящийся к результату кратчайшими путями, учить его такого и учить. Вжать посильнее лицом в руки: не двигаться, терпеть. Команды понимает, хорошо. Растягивать Александра Христофоровича медленно, пальцы масляные в жаркое нутро погружая — удовольствие, которое продлить хочется. Александр Христофорович человек привычный, бывалый, его можно — было бы желание, — в стену вжать да обойтись плевком в ладонь, зубы сцепит и через пару минут начнет подмахвать, чай не дивчина хрупкая; со знанием этим еще приятнее работу свою тонкую вести, раскрывать и нежить, глубин небывалых (намеренный, простите, каламбур) достигая, заставляя от ласки дрожать так, как не трясся бы — не позволил себе, — от вторжения грубого и неприятного. Награда наивысшая — тот момент, когда выдохнет Александр Христофорович шумно, когда шевельнет плечами — будто волна перекатывается, отвернет лицо, пряча его уже в сгибе локтя, зубами прихватит кожу. Стойкому Александру Христофоровичу тяжело делается от неги, не щадя его, шептать на ухо — так туго обхватываете, Саша, так приятно; улыбкой хищной выламывать губы, видя, как вспыхивает красным прикрытое кудрями ухо. Ах, дрррагун, офицер, кремень непоколебимый, Сашенька, все-то у вас впереди. Стона жадного дождаться, толчка нетерпеливого навстречу. Ворчание раззадоренного льва. Прихватить опять за загривок, в волосы зарыться, собрать в кулак, если оттянуть — ахнет беззвучно: после неги изматывающей вспышка мгновенной боли, это отрезвляет немного. Обернуть к себе лицо, неудобно, но жадно к губам прижавшись. Ах, эти губы, преступно без внимания оставленные, нежные, пухлые, сладкие, неприличные для офицера, подходящие девице легкого поведения! Зацеловать до пунцовости. Шептать в них сладкие пошлости, еще пуще в краску вгоняя, соприкасаясь невесомо. Входить медленно в тугое бархатное тепло, самому с дыхания сбиваться... Дернуть к себе, снова за волосы поднимая, заставляя выпрямить ноющие руки — и дать, наконец, Александру Христофоровичу то, чего оба так ждали. Быстро, жадно, не сдерживаясь, зная — сильный, крепкий, выдержит, выдержит и рад будет. Стонать будет несдержанно, радуясь смене темпа с невыносимо медленного, распаляющего и тягучего на такой жаркий и бешеный. Прикусить плечо золотистое, языком горьковатый пот чувствуя, огладить снова — треугольник спины, прогиб поясницы, впиться в бедра пальцами, фыркнуть, когда заскользят — Александр Христофорович хохотнет слегка, а он ведь ворчал, что не стоит так небрежно с маслом… Ничего, это значит — нужно сжимать крепче, вот и все. Останутся ли синяки? Вряд ли, Александр Христофорович даже в таких местах интимных недостаточно нежен, его так просто не запятнать. Изольется Александр Христофорович первым, со вскриком громким в локтях подламываясь, падая в мягкое лицом, содрогаясь и сбиваясь с дыхания на частые всхлипы. Измучили его, разогрели слишком непривычной лаской — ах, какая незадача, что же теперь делать с размякшим этим телом, коли у самого еще весьма призывно восстающий уд требует ласки и безраздельного внимания? Александр Христофорович любовник не слишком искушенный, но внимательный, как власть над обмякшими членами себе вернет — так и попытается обернуться, мол, пожал-те, приласкаю. И снова — придержать его за загривок: извольте, Александр Христофорович, на позиции означенной оставаться, смир-рно. И, спиной невообразимо прекрасной, поблескивающей масляно и потно, исчерченной шрамами что карта фронтовая с планом военных действий, любоваться продолжая — ласкать себя неспешно, пока свой черед не подойдет, и изукрасить ту спину поверх — лужицами семени белесого, замечательнейшим образом подтверждая факт своей причастности к этому предмету искусства, будто художник, подпись на полотне оставляющий. Александра Христофоровича хочется иметь, на четвереньки поставив, просто чтобы эту спину, плечи широкие, лопатки подвижные, прогиб поясницы, округлость ягодиц — видеть во всей красе. Так зачем отказывать себе в удовольствии?