День

Знаете это чувство, когда от воспоминаний в горле встает ком, сложно говорить, думать и даже дышать? Кусанаги Изумо знает его безупречно, особенно тогда, когда случайно задевает небольшую коробку под барной стойкой, которая по преданиям хранит душу. Об этой коробке знал каждый, кто хотя бы слышал имя Тоцуки Татары. В этой коробке каждый оставил то, что связывало его с Тоцукой. Если бы Изумо мог — положил бы сердце. Сердце положил бы каждый. Суо Микото — в том числе. Смотреть содержимое этой коробки больно до безобразия, потому что Изумо знает, что кончается это лишь все тем же комом в горле, что мешает дышать и царапает глотку. Однако противиться невозможно — и он не противится. Упаковка новых цветных карандашей, тонкие кожаные ремешки, несколько фотографий, два стеклянных шарика, видеокассета с давно стертой надписью, баночки с краской, множество кистей, красная рубашка с парой цветных пятен от краски, коробочка с цветными кнопками, на которые он любил крепить фотографии. Изумо положил туда почти полную пачку сигарет — не хватает лишь одной. Микото лишь молча протянул ему в тот момент до ужаса длинный полосатый шарф. От каждого свое, всего понемногу, и коробка не оказалась такой тяжелой, какой могла бы — лишь потому что сам Тоцука никогда не был тяжелым. Микото помнит, но не станет рассказывать о том, как Тоцука собирался идти ночью с своей камерой после недавнего инцидента с местной шайкой. Эти ребята грозились грохнуть каждого, но Тоцука их будто бы не боялся совсем — так уж бесстрашно шел. — Куда? — коротко спросил тогда Микото, видя, как Татара накидывает на шею полосатый шарф. — Хочу прогуляться, — отозвался тогда Тоцука, когда наматывает шарф так, чтобы тот не волочился по полу. Суо мог бы просто не отпустить его — понимание ситуации осталось бы между ними обоими — вот только непривычно было не отпускать. Да и Тоцука, признаться, всегда был чуточку грустнее, если не удавалось выбраться на такую прогулку. Он может скрыть это от кого угодно, но явно не от Микото. Решение назрело само собой. — Пошли. — Ого! Ты хочешь пойти со мной? Здорово! Микото до последнего не понимал всей прелести ночных прогулок, которые так нравились Тоцуке. Не понимал, что такого он там находит, и начал понимать только в тот момент, когда постарался взглянуть именно его глазами. Тоцука никогда не бежал по улице. Всегда наслаждался прохладным ветром, иногда прикрывал глаза, шел медленно и камеру в руках держал всегда расслабленно. Он наслаждался тишиной, эта тишина была какой-то особенной. Не той, что бьет по вискам ультразвуком в крайней усталости, приятной и почти легкой. Приятная и почти легкая тишина тогда нарушилась криками каких-то пьяных ублюдков, что шли впереди и пытались с Тоцукой заговорить. Микото признал двоих из них и шаг ускорил — он отставал. Татара от говорящих не конфузился, улыбался и что-то там говорил — Суо не вслушивался. Только ладонь на его плечо опустил, в несколько шагов сократив расстояние и заставляя этих парней бежать в ужасе куда подальше. Нарушать приятную и почти легкую тишину дозволено только ему и Тоцуке, потому что только тишина эта сейчас — для них. В бар они вернулись под утро. Микото тогда отправился спать и думал, что Тоцука поступит точно так же, однако он понятия не имел, что в игру вступит Ята. Ята, который принесся вихрем, Ята, который не так давно тоже выбирался с Тоцукой на прогулку ночью. Ята, который вдруг оживленно заговорил о том, что знает, что он подарит Анне. Восторг в его глазах горел и искрился, и это, наверное, и сыграло ключевую роль — Тоцука отправился в утреннее путешествие вместе с Ятой, по пути увлеченно слушая о том, что не так далеко открылся замечательный магазин со всякими безделушками для творчества. Еще более увлеченно Ята рассказывал о коробке цветных карандашей, которую он заприметил на одной из полок. — Они точно понравятся Анне! К тому же, старые уже вот-вот закончатся, остались какие-то огрызки. — Так разве не ты сам их так заточил? — смеется Тоцука. — Нет, это не я. В наборе с карандашами около шестидесяти цветов. Из них, кажется, десять — оттенки красного, которых оказалось несправедливое большинство. Ята с гордостью утверждал, что самый красный карандаш будет предназначен для Микото. Не согласиться с этим попросту невозможно. После покупки Ята старательно спрятал коробку в рюкзак, счастливо улыбаясь и предлагая Тоцуке встретиться с остальными у торгового центра. Татара не отказался, зевая в ладонь украдкой и следуя за излишне воодушевленным Ятой.Этот день был не то что бы особенным... Обычный, рядовой, вполне простой для всех, для Хомры он значил немало. У него даже не было названия, все просто знали о том, что такой вот день есть, когда каждый должен подарить что-то ценное тому, кто этого достоин. По разным причинам, разным возможностям, традиция крайне сентиментальная, но Тоцуке она безумно нравилась. Нравилась хотя бы по той причине, что его подарки всегда были оригинальными и запоминающимися. Такой день в Хомре — раз в месяц. И в этом месяце он подарил Королю особую тишину. Ята подарит карандаши — это уже очевидно — а что подарят другие, Тоцука не знал. И не интересовался. Будет сюрпризом. Он попросил подождать его на улице, а сам залетел в ближайший супермаркет, протяжно зевая, поправляя шарф и цепляя пачку сигарет со стенда с табаком, тут же пряча их в карман, как только расплатился. Нужны они. В баре в этот день шумно и немного алкогольно. Тоцука все еще отказывался от чего-то покрепче, улыбался и соглашался разве что на чай, да и тот холодный и из пластиковой бутылки — временно, пока до настоящего чая не добраться. Тоцука не упустил момента, чтобы не снять веселящихся соклановцев. Только потом, тихо попросив Яту обращаться с камерой как можно аккуратнее, он вышел наружу, уже там открывая пачку сигарет и усаживаясь на ступеньки у входа. Уже стемнело, луна почти полная. Тишина не такая — другая совсем — нарушилась щелканьем зажигалки. Тоцука почему-то не захотел пользоваться пламенем, чтобы сигарету зажечь. Зажигалка с пачкой в одной руке, сигарета — в другой. Времени хватает всего на две затяжки. — Первый и последний раз. Изумо только что вышел из бара, чтобы проверить, где там носит Тоцуку. Он автоматически строит новый маршрут, садясь на ступеньки рядом и забирая из рук Татары пачку и зажигалку. Хотя зажигалку, наверное, можно было и оставить. Тоцука не переспрашивал — понимает, что к чему — и только улыбнулся, слабо кивнув. В улыбке этой — все та же особенная тишина, насыщенный день и не менее насыщенный вечер, и Изумо, признаться, понял только сейчас, в чем было дело на самом деле. — Ты мог не идти с остальными. — И бросить вас в такой день. Ну уж нет, Изумо. Я не хочу проспать всю жизнь. В этот день Изумо подарил Тоцуке первую и последнюю сигарету в его жизни. — Что там? Микото развалился на диване, только проснулся и попросил у Кусанаги кофе, а тот, видимо, слишком уж сильно погрузился в воспоминания. Это отливает особенной и приятной грустью. Каждый раз, когда Изумо случайно задевает небольшую коробку под барной стойкой, которая по преданиям хранит душу. И оба проницательны — оба поймут. — Ничего, Микото. Побольше кофе, поменьше сахара?