Константа

Чуя не смотрит на него. Косится, закатывает глаза, рычит, делает все, что угодно, но не смотрит. Скрещивает руки на груди, чинно вышагивая между рядами вооруженных ребят из Гильдии, от которых осталось не славное войско, а лишь поколоченная и вбитая в землю часть, и все дальше не смотрит. Чуя не смотрит на него. Шагает дальше, тяжело, приседая на корточки, чтобы поднять с земли шляпу, отряхнуть и устало вздохнуть — отряхиванием тут не поможешь, ее нужно будет хорошенько почистить. Не полностью выстирать, конечно, чтобы не потеряла форму, но привести в порядок необходимо. Чуя не смотрит на него. И плевать как-то, что из многочисленных ран по всему телу — маленьких и не очень маленьких — в крови пачкается и рубашка, и шляпа в руках еще больше, и вообще, черт возьми, вся одежда. Это не по его вине случилось, это обстоятельства такие, это Лавкрафт оказался гораздо сложнее в утрамбовке на больничную койку, Чуя тут абсолютно точно не причем. Ему пришлось согласиться. — Ну и? — Что? — Ты закончил? — А тебе какое дело? Ты не собирался идти лесом и оставить меня в покое, если не можешь до базы довезти? — Накахара играет почти на агрессии, но снова не смотрит, и Дазай, честно говоря, светится только сильнее, замечая, как пальцы без перчаток стискивают поля шляпы. Точно так же Чуя стискивает его плечи, если может до них дотянуться, когда внезапно оказывается сверху, а не подмятым под Осаму на простынях. Стискивает сильнее, когда прогибается в спине, иногда до синяков, но сам даже не подозревает об этом — да и с какой радости ему подозревать? — Я собираюсь довезти тебя до базы, — поправляет Дазай, в несколько шагов оказываясь рядом и с неподдельным интересом рассматривая капли крови на шляпе. — До нашей с тобой базы. Когда говорит, то все еще смотрит на Чую, упорно так, будто ждет яростного и недовольного взгляда в ответ. С вызовом таким, свойственным только ему и только тогда, когда это необходимо. С таким вызовом Чуя обычно смотрит, когда Осаму как бы невзначай, абсолютно случайно касается пальцами бедра, когда они случайно сталкиваются в коридоре. С таким вызовом Чуя обычно смотрит, когда затаскивает Дазая в ванную, моментально закрывая дверь на щеколду и со всей дури вжимая его спиной в эту же дверь. Вот только сейчас он все еще не смотрит, и это тоже как будто своеобразный вызов, так Дазаю кажется, когда он присаживается на корточки рядом, шляпу беспардонно надевает Чуе на макушку, а ему самому помогает выпрямиться. Передвигаться самостоятельно мафиози больше не сможет: снова присядет, завалится на бок, а это абсолютно не на руку. — Я могу сам, — упрямец. — Да-да, сам ты можешь так откровенно симулировать отсутствие сил, чтобы я тебя донес, — Осаму посмеивается, оба знают, что это не так, но оба молчат. И сейчас бы, может, было самое время для недовольного и яростного взгляда, но его снова нет. Его нет даже тогда, когда Дазай пристегивает Чую на переднем сидении в машине. Нет даже взгляда, полного сомнения или хотя бы толики агрессии и необъяснимо огромного желания не сажать этого полоумного за руль. Водитель из детектива такой себе, позорненький, и именно это невыносимо раздражает Накахару. Его раздражает, если Осаму первым занимает кресло водителя. А когда это раздражает, то это же и стимулирует, это же и заставляет схватить его за воротник рубашки, чтобы притянуть к себе для грубого и практически жестко-ядовитого поцелуя, чтобы понимал, что занимать это место нельзя. Еще это заставляет поднять затемненные стекла и отрегулировать спинку кресла, но уже гораздо позже, если наглость Дазая доведет его до панельки управления и отложенных в ящик дел, которые у них были ровно до этого момента. Дазаю нравится рушить планы, и дело не только в идеальном графике Куникиды. Дазаю нравится рушить планы Чуи, ему нравится делать так, что он оказывается не в то время и не в том месте, где должен был по собственным соображениям. Не в кабинете Огая Мори зачитывать отчет о выполненной миссии, а оказаться в центре города с зонтом в проливной дождь. — Отвези меня домой, — Чуя по-блядски упорно смотрит в окно, все еще не удостаивает Осаму взглядом, и это постепенно начинает ворошить ярлычок сомнения на рабочем столе. И в мыслях не было, что после использования Смутной печали у него будет такая выдержка. — Я и отвезу. К себе домой. — С какой радости? — Ты задолжал мне бутылку еще с прошлой недели. Все эти проблемы с Гильдией так мешают сосредоточиться, правда? — Я не брал у тебя в долг бутылок. — У тебя все в порядке с головой, Чуя? Осаму ведет машину до непристойного гладко, не врезается в столбы, как было бы ожидаемо, даже не пользуется навигатором, потому что дорогу до собственного дома знает, как все перечисленные в его книге способы самоубийства. Осаму все еще бросает взгляды на Чую, и тот в окно уже не смотрит: сидит, закинув голову на спинку и прикрыв глаза, будто надеясь вздремнуть по дороге, но его напряжение бросается в глаза гораздо сильнее напускного спокойствия. Он все еще ждет встречи со столбом на подсознательном уровне. Они как-то врезались в столб, разбив одну из любимых машин Чуи. Дазай мешал вести автомобиль, абсолютно не случайно и не невзначай проходясь ладонью по бедрам, хитро улыбаясь и наблюдая за тем, как сильно Накахара фокусировался на дороге и вождении. Когда рука Осаму забралась под расстегнутый ремень, у него самого рука дрогнула на повороте. На вопрос Дазая сейчас Чуя не отвечает, продолжает сидеть так, и вываливается из машины весьма нехотя, и только тогда, когда они окончательно останавливаются. — Пошли. Надо было в аптеку заехать, но запасов, вроде бы, еще много. — Много для чего? — Много для того, чтобы долатать тебя до пристойного состояния, ты перестарался. — Странно, — Чуя наконец-то усмехнулся, и в этой усмешке Осаму наконец-то видит тот самый вызов, который пытался уцепить с самого начала, который выбивал и который яростно требовал, — а я думал, что я не дотянул. Сколько бы он ни усмехался, он все так же не смотрит, и Дазаю по чему-то там в роде самолюбия это бьет весьма серьезно. Настолько серьезно, что он решает добиться этого взгляда всеми подручными способами, излишне пошло ухватывая за талию, чтобы поднять вверх по лестнице, съезжая ладонью к бедрам, подхватывая покрепче и сжимая посильнее. Накахара шумно выдыхает, но больше это похоже на полный недовольства фырк, а добиться нужно совершенно не этого. Чуя будто бы недоволен и утомлен этой игрой, которую сам же и начал, но сдаваться не собирается. Как только двери лифта за ними закрываются, Осаму крепко вжимает Чую в стену, собственнически кусает за шею, не поддевая зубами чокер, а полностью его игнорируя. Кусает больно, впиваясь зубами, но не до крови, слыша над ухом болезненное шипение, но не разжимая челюстей, только лучше фиксируя. След, в любом случае, останется. Чуя не выдирается, только перехватывает запястье Дазая ладонью и сжимает его. Тут-то Дазай и чувствует — смотрит. Не знает только как, но явно без вызова, злости и всего того, что должно было быть, чего он всю эту гребанную поездку добивался и ждал. Он смотрит, но без огонька, устало и пусто, Осаму видит это только тогда, когда все же отстраняется, и именно тогда окончательно понимает: а ведь Смутная печаль — та еще сука. — Ты так и не ответил. — На что? — У тебя все в порядке с головой? Накахара точно не знает, какой именно порядок в его голове, но содержимое равняется какой-то там константе, от которой нельзя отступать. О значении константы он, разумеется, не догадывается, и по его глазам это заметно чертовски хорошо. — Вполне. — С непривычки? — Чего? Легкий звон оповещает о том, что они приехали на нужный этаж. Нужно топать до двери в квартиру, открывать дверь ключом и одновременно с тем продолжать придерживать Чую, чтобы тот не навернулся по уже накатанной схеме. Его можно отпустить максимум неподалеку от какого-нибудь ковра средней мягкости и желательно не белого. Благо, в доме Дазая нет светлых ковров. — Ты давно не пользовался истинной формой. С непривычки сидишь в прострации, да? — Я не знаю. Хотелось сразу же добраться до диванчика и уронить это недоразумение туда, чтобы не вставал дальше, но Осаму находит вариант лучше — лучше, наверное, с какой-то одной из миллиарда сторон. Они шагают на кухню, чтобы выпить кофе, а уже затем заняться всем остальным. Сколько бы Чуя не возмущался, но секс ему нравится больше всего именно на кухне, и больше всего именно тогда, когда поводом для похода туда была турка, кофе и энное количество свободного времени.