Еретик

Его преосвященство инквизитор Том Риддл сызмальства был известен рвением в делах духовных, а также абсолютной безжалостностью ко всем иноверцам, еретикам и колдунишкам, коих в достатке было по всей округе. Он отправлял их на костер порой по десятку за раз, но почему-то тех не становилось меньше, напротив — изо дня в день приходили вести о новых обрядах, проводимых в лесу, о выструганных из дерева божках, чьи статуи заполонили округу, а также о простых крестьянах, которые, лишь раз побывав на бесовском обряде, шли поклоняться невесть кому. Инквизитора это злило невероятно, но пока что найти зачинщика беспорядка, по описанию — невысокого мальчишку с ярко-зелеными, как весенний луг, глазами, не удавалось. Проводились облавы и аресты, пойманных допрашивали, но они на удивление единодушно твердили, что «дитя леса» ни в чем не виноват, и к ереси их не призывал. Разумеется, инквизитор им не верил. Разумеется, число допросов только росло. Вот и сейчас он — внешне равнодушный — с жадным вниманием наблюдал, как на живот крестьянина положили клетку с крысами и посыпали ее сверху докрасна раскаленными углями. Крысы вгрызлись в живую плоть, силясь уйти от жара, крестьянин заорал, срывая голос, а Риддл подался вперед, вглядываясь в исказившееся от муки лицо. Это было непередаваемо. В пыточной было жарко, пот стекал по спине. Инквизитор подтянул рукава багряно-алого одеяния и подошел к крестьянину. — Я тотчас отпущу тебя, если ты расскажешь, где скрывается мальчишка, — дождавшись, пока крики ненадолго стихли, мягко сказал инквизитор, с лаской дотрагиваясь до мокрого лба крестьянина. У того от боли вздулись на висках вены, но он не ответил — только новый дикий крик вырвался из глотки. — Ты хочешь, чтобы тебя пытали и дальше? — вкрадчиво спросил Риддл. Крысы уже прорвали кожу и теперь вгрызались мужчине в нутро. По разорванной плоти стекала кровь вперемешку с ошметками внутренностей, показались реберные кости, пару из которых крысы успели обглодать. Но крестьянин, несмотря на ужасную боль по прежнему ничего не говорил, только выл на одной ноте. — Уберите клетку и перевяжите раны, — распорядился инквизитор через несколько минут, видя, что еретик вот-вот отдаст богу душу. Хотя богу ли? Или тому дьявольскому отродью? Он брезгливо вытер руки о тряпку, что подал послушник, и направился в свои покои. Думы не давали спать всю ночь. Инквизитор метался по жесткому ложу, застеленному небеленой льняной простыней. Душный летний воздух облепил его подобно жаркому кокону, ночная рубашка липла к телу и неприятно терлась о чресла, вызывая греховные для духовного лица желания. Хотя Риддл и признавался себе, что был не столь набожен и ретив в вере, как показывал окружающим, но на зов плоти он не откликался никогда, считая его постыдной слабостью, которая присуща лишь грязным животным. Он сжал кулаки, пересиливая желание коснуться там, где все горело и пульсировало, и вместо этого попытался заснуть, но даже здесь поджидала ловушка: всю ночь ему снились яркие, чарующие зеленые глаза, в которых можно было разглядеть жалость и понимание. Инквизитор не терпел жалости, а потому со злостью стиснул во сне зубы, и именно от этого проснулся. За окном занимался рассвет.

***

— Ваше преосвященство, — в покои заглянул младший послушник. — Брат Эрнандо просил вашего присутствия, — он замялся на мгновение и продолжил: — Стражники схватили мальчика. Инквизитор, подавляя внутреннюю дрожь, неспешно вошел в допросную. В пустой белой комнате почти не было мебели — лишь пара тяжелых стульев, да огромное распятие во всю стену, взывающее к грешной душе перед лицом святых отцов. На коленях, с закрученными за спину и связанными руками, стоял худой встрепанный мальчишка в простой серой хламиде. Глаза его были опущены в пол, и инквизитор пока не мог разглядеть, то ли это дьявольское отродье, или стражники снова притащили невесть кого. — Итак, — начал Риддл, опустившись на жесткий стул в паре шагов от пленника, — ты ли тот жалкий безумец, закостеневший во зле еретик, что совершал сатанинские обряды в лесу? Слова отзвучали, и в комнате повисло молчание. Риддл внимательно разглядывал пленника. Он не отводил взгляд, силясь поймать тот миг, когда еретик поднимет голову, но тот по прежнему смотрел в пол. — Ваше преосвященство, — откашлялся Брат Эрнандо, — мы не можем точно сказать, что это он. Сей юнец пришел к воротам поутру и потребовал аудиенции у вас. Он подходил под описания, поэтому... — Господь воздаст вам за рвение, Брат Эрнандо, — резче, чем следовало, оборвал его Риддл и наклонился к пленнику. — Ты хотел меня видеть, и я здесь. Что же ты молчишь? Мальчишка вздрогнул от ласкового тона и наконец поднял голову. Риддла словно окатило ледяной водой. Он провалился в бездну этого взгляда, где за тонкой зеленой радужкой чудились пение птиц и шорох листвы, где журчал холодный, чистый ручей, и щекотала ноги трава. Он не мог отвести взгляд, не мог даже заставить себя моргнуть, чтобы оборвать эту нить. Он окаменел, и очнулся лишь после того, как помощник коснулся его плеча. — Ваше преосвященство, вам дурно? — с волнением спросил послушник, и Риддл покачал головой. — Все хорошо, я на минуту задумался, — он бросил взгляд на мальчишку, но тот снова стоял на коленях с опущенной головой, будто ничего не случилось, и лесная чаща за радужкой Риддлу только почудилась. — Итак, покуда нам ничего неизвестно... — Не убивай их больше, — вдруг послышался тихий, как шелест листвы, шепот, и Риддл тут же замолчал. — Эти добрые люди не виноваты, не мучай их. — Так все же это ты тот еретик, — отозвался Риддл скорее для стоящих вокруг помощников. Сам он давно все понял. — Ты за этим пришел ко мне — просить милости для богохульников, что поддались твоим речам и чарам? Так знай же — этого не будет. Все безбожники будут пойманы и казнены, дабы предстать перед высшим судом на небесах. Мы очищаем их души от греха, но тебе не понять этого, порождение дьявола. — К дьяволу я имею отношение не большее, чем ты, добрый человек, — улыбнулся мальчишка. Он больше не пытался смотреть на Риддла, и того это одновременно радовало и злило. И если первое было понятно, то второму чувству инквизитор не мог найти объяснения. — Но несчастные люди, которых ты пытаешь в подвалах, ни в чем не виноваты. Отпусти их, ведь я сам пришел к тебе. — Не думаешь ли ты, жалкий богохульник, что можешь ставить мне условия? — инквизитор растянул губы в едкой усмешке. — Безбожники понесут наказание, как и ты. Они сами избрали путь ереси, и сами будут нести на плечах эту ношу, до костра на площади. И тебя ждет та же судьба — не считай, что раз пришел сам, тебя это оправдает. — Я не жду от тебя милости и снисхождения ко мне, добрый человек, — прошептал мальчишка, — но крестьяне не заслужили смерти. Инквизитор на это лишь отмахнулся. — Ты не отрицаешь того, что совращал невинные души дьявольскими речами, заманивал в лес и проводил там богохульные обряды? — голос инквизитора не дрожал, но он отвел взгляд от пленника, когда почувствовал всей кожей, что тот снова поднял голову. Взгляд мальчишки пробирался в самое нутро, и Риддл ничего не мог с этим сделать. Сколь темны и могущественны эти чары? Инквизитору казалось, что взгляд зеленых глаз скользкими змеями пробрался внутрь и теперь копошится там, вызывая волну омерзения и... жара? Он медленно выдохнул, выпрямился в кресле и нарочито громко сказал: — Молчишь? К чему молчание теперь? Еретик, тебе будет даровано три дня на раскаяние. Бог милосерден к заблудшим грешникам, ты еще успеешь замолить грехи... — Твоя душа... бьется в силках пойманной птицей — отозвался пленник шепотом настолько тихим, что его можно было не услышать. — Она истекает кровью, распятая на алтаре твоей слепой веры. Оставь терновый венец своему убитому Богу, освободись... — Молчи, безумец! — взвился из кресла Риддл и в секунду подскочил к пленнику. Внутри все клокотало от ярости, но потому ли, что богохульник оскорбил нечистыми речами его веру, или потому, что из-за этих слов мальчишку точно сожгут? И не на влажной соломе, чтобы тот успел задохнуться от дыма, прежде чем огонь оближет ему ноги, а на отлично высушенных дровах. Пламя будет чистым и высоким. — Ваше преосвященство, я думаю, на этом можно закончить, — несмело обратился к нему брат Эрнандо. — И даже обойтись без отсрочки. К чему этому богохульнику еще три дня марать землю? Костер будет готов к вечеру. — Я не отменяю своих решений, почтенный Брат Эрнандо, — ответил Риддл как можно мягче, но взгляд сказал все за него — священник потупился. — Посему велите проводить еретика в камеру, а позже я сам его посещу. Все послушники, братья и стражники, стоящие в зале, почтительно склонились, и Риддл вышел, давя в себе желание оглянуться.

***

Остаток дня проплыл мимо туманным мороком — инквизитор Риддл не мог думать ни о чем ином, кроме странного пленника. Зачем мальчишка пришел к нему? Только ли для того, чтобы просить за крестьян, или он пытался опутать чарами и самого Риддла? Инквизитору казалось, что так оно и было — иначе как по другому объяснить то странное, что происходило с ним? Никогда прежде ни единый человек не вызывал в нем такого волнения духа, такой истовой жажды встречи. Но инквизитор много лет держал себя в железных рамках собственной морали, и не собирался выходить за них сейчас, из-за какого-то мальчишки. Поэтому он продолжал свои обычные дневные дела, и лишь с приходом сумерек направился к темницам. Велев стражникам выйти, он отпер сперва толстую наружную дверь, не пропускающую никакие звуки, дабы не тревожить уши святых отцов воплями еретиков, а после открыл и вторую. Камера была крохотной, но сухой и чистой. Риддл не терпел грязи и вони, а потому даже богохульников, приговоренных к костру, одевали в чистые робы. Инквизитор считал, что таким образом господь с большей охотой примет их грешные души. Мальчишка лежал в углу, на тонком соломенном матрасе и, казалось, спал. Его руки больше не были связаны, но на тонких запястьях до сих пор виднелись красные, вспухшие полосы. Инквизитор от вида этих отметин медленно выдохнул и прикрыл глаза. Да ниспошлет ему господь силу выдержать и это испытание. — Для чего ты пришел, добрый человек? — едва слышный шепот разорвал тишину камеры, и Риддл вздрогнул. — Твоя душа до сих пор блуждает в потемках, ты не хочешь освобождения. Так для чего ты здесь? — Я и сам не знаю, — непроизвольно вырвалось у него, и Риддл досадливо поморщился. Он собирался сказать совсем не это, он собирался вытрясти из пленника все его тайны, выведать, какой магией тот владел, но когда услышал шелестящий тихий голос, то слова сами сорвались с языка. — Кто ты такой? Назови имя. — У меня его никогда не было, добрый человек, — пленник встал с тонкой лежанки и выпрямился. Риддл с любопытством осмотрел его. Совсем мальчишка: тонкие руки, хрупкие запястья, исцарапанные босые ноги и выпирающие ключицы. Он был похож на взъерошенную птицу, упавшую с дерева. Выше шеи Риддл посмотреть не осмеливался, так как снова чувствовал это — щекочущее тепло внутри от взгляда зеленых глаз. — Но как-то же тебя называли все те крестьяне, которых ты зачаровал? Или... — Риддл сжал кулаки — они называли тебя богом? — Ты сам не веришь в свои слова, — ответил пленник. — Во мне нет той магии, что ты ищешь, я не владею чарами и не туманю умы. Я просто есть, и я говорил этим добрым людям про мир, что их окружает, — мальчишка сделал шаг в сторону Риддла, потом другой, третий, пока не оказался совсем близко — так, что стало невозможно не смотреть на него. Он заслонил собой весь мир, и Риддл невольно поднял взгляд. Зеленые глаза казались темнее и ярче, и он снова увидел за ними лесную чащу. — Я могу рассказать и тебе о ночном костре из трав и палых листьев, который взвивается вверх и уносит прочь все хвори, могу рассказать о потаенном ручье в овраге, который холоднее речного льда и слаще спелых ягод, могу пропеть тебе колыбельную леса и прошептать заветное слово, которое остановит медведя и повернет вспять волчью стаю. Я не прошу за это награды, мне важно лишь, чтобы ты услышал меня и понял то, что я скажу. Мальчишка мягко взял его ладонь в свои хрупкие руки, и Риддл задохнулся от внезапно накативших запахов и звуков — ему казалось, что вокруг него лес, а он бежит через него, не чувствуя ног, легкий, как утренний туман и счастливый, каким никогда не был. Прохладные пальцы провели по запястью, и он будто с головой окунулся в лесной ручей, а потом лег на мягкий мох, и лес обнял его со всех сторон, но это был уже не лес, а юноша с зелеными глазами. И это было так сладко и так неправильно, что инквизитор через силу, заставляя себя, разорвал морок, тут же окрасившийся красным, и изо всех сил оттолкнул мальчишку. Видение исчезло — вокруг была все та же маленькая каменная клетушка, на полу, с разбитой губой лежал, не опуская взгляда, мальчишка, а инквизитора Риддла трясло, как в лихорадке. Чресла пульсировали болью, невыносимо хотелось подойти, взять мальчишку за горло и прижать к полу. Разорвать бесформенную хламиду и напиться молодым телом, испить до последнего вздоха и самому закричать — от стыда и блаженства, когда все закончится. — Ты... — голос не слушался, Риддлу пришлось откашляться и постоять минуту, чтобы отдышаться. В голове мутилось, а тело горело, словно он сам был еретиком на костре. — Ты не сможешь меня околдовать. Все твои слова ничто перед истовой верой. Я надеялся, что ты сможешь раскаяться, сможешь отказаться от богохульства, но теперь вижу, что это бесполезно. Молись, пока можешь. Молись. Тебе осталось два дня. С этими слова он выскочил из камеры и почти бегом направился в келью. Жар обнимал со всех сторон, и Риддлу казалось, что это наказание свыше — вживую гореть на адском костре за греховные помыслы. О сне в эту ночь можно было и не помышлять.

***

Инквизитор Риддл стоял на площади под проливным дождем и ворошил ногами жирный черный пепел, оставшийся от костровища. Он сам зачитал мальчишке приговор, сам махнул рукой конвоирам и дал знак поджечь бревна. Мальчишка не кричал, пока огонь обнимал его все больше, все выше, опаляя волосы, отчего они завивались и топорщились, пока не сгорели начисто. Мальчишка не кричал — он смотрел в небо и улыбался, пока его кожа чернела и лопалась под яркими языками пламени. Огонь действительно был высоким и чистым — богохульнику пожалели мокрой соломы, и бревна прогорели полностью. Риддл, сидя на почетном месте, в окружении стражи, пытался поймать его взгляд, пытался в последний раз увидеть зеленую чащу, но мальчишка больше ни разу на него не взглянул. А когда все закончилось, на Риддла навалилась чудовищная усталость. Он остался сидеть даже когда все ушли, криком прогнал послушников и стражу, а когда хлынул дождь, и площадь опустела, подошел к костровищу. — Скажи мне, что я был прав, — прошептал он, обращаясь то ли к низкому серому небу, то ли к самому себе. — Скажи, что это было нужно, что это поддержало нашу веру. Молчишь? Ты всегда молчишь, что бы я ни спросил. Как он сказал: «оставь терновый венец своему убитому Богу»? Может, ты действительно мертв, так же как и он? Риддл постоял на площади еще немного, а потом направился за город, туда, где темнела лесная чаща. Ему хотелось посмотреть на нее. Теперь уже своими глазами.