Подсолнухи

Три часа сорок две минуты и тринадцать секунд назад Ло был готов умереть. Он не делал из этого трагедию и не считал свою жизнь настолько ценной, чтобы жалеть о ней, если результатом станет уничтожение Дофламинго. Убедить совесть в том, что Кора-сан хотел бы этого, оказалось не так просто, как команду и временных союзников — им Ло подробности плана не раскрывал и отмалчивался, пока не стало слишком поздно. Героическая смерть для пирата — чушь собачья. Ни на миг Ло и не заблуждался: если он умрёт, то в крови, желчи и обломках Дрессрозы, зато с мечом, который будет торчать из груди Дофламинго. Прекрасное, эстетическое зрелище. Ради него стоило надрываться и поднимать на уши мир. Три часа пятнадцать минут и три секунды назад до Ло, наконец, дошло, что у Луффи на него совсем другие планы и смерть в них ни в каком виде не входит. И что хватка у Луффи железная, и что волочиться за ним, как полудохлая собачонка, так себе занятие. Лучше, конечно, чем валяться рядом с Дофламинго и ждать, пока дозорные вспомнят, где у них наручники из кайросеки. Приделанная к свежей ране рука зудела и чесалась. Чувствительность не восстановилась до конца, и Ло, пытаясь пошевелить пальцами, не мог этого сделать, отчего злился и огрызался на тех, кто в его состоянии был не виноват. Повезло, что Луффи втащил его в дом Ребекки и заткнул поцелуем, пока остальные растянулись на полу и медленно приходили в себя. Контраст был таким оглушительным, что два часа пятьдесят две минуты назад Ло забыл, как дышать. Препарируя эмоции, как лягушек, Ло мог честно сказать: я не счастлив. Не злорадствую. Мне глубоко плевать, что будет дальше с Дофламинго и с Дрессрозой, что будет со мной — дайте уже отдохнуть, не трогайте, а то приделаю пальцы к заднице и ходите так до посинения. — Спи. Время рассыпалось для Ло блестящим жемчугом. Луффи не сделал ничего невероятного: толкнул в грудь, придавил горячей ладонью шею и подержал так немного, ожидая, когда Ло расслабится, а его глаза медленно закроются. От Луффи несло кровью и железом, его шумное дыхание гремело над головой, как рокот голодного зверя. Ло поддался, потому что у него не осталось сил сопротивляться и что-то кому-то доказывать. Из открытого окна тянуло вязким сладковатым запахом травы и земли, огромные круглые головки подсолнухов рвались внутрь с такой яростью, словно желали оплести Ло своими листьями и высосать кровь. Забывшись тревожным, мутным сном, похожим на рябь моря изнутри и крышку сундука, Ло очнулся на закате. Ржавые подсолнухи лениво покачивались, хотя ветра не было. Ло сжал меч слабыми пальцами, выбрался наружу. Шатало, ноги не держали. От солнца заслезились глаза, хотелось накрыть их ладонью, но Ло боялся пошевелить раненой рукой и не почувствовать отклика. Мир вливался в его тело сначала тонким ручейком, готовый с каждым новым глотком прорвать плотину. Победа, повторял про себя Ло недоверчиво, я ведь правда победил, смог? Выжил? Он так привык к смерти за своим плечом, что вздрогнул, когда из густой травы высотой в человеческий рост вынырнул Луффи. Он окинул Ло тяжёлым взглядом, приблизился без единого слова и замер в одном шаге. — Никогда не видел у тебя столь серьёзного выражения лица, — хрипло сказал Ло. Надо было сказать хоть что-то. — Ты в первый раз чуть не умер у меня на руках, — отозвался Луффи. — Не делай так больше. Ло хотелось напомнить: эй, минуточку, не я ли два года назад вытащил тебя с того света? И какое вообще право ты, мальчишка, имеешь мне приказывать? Хотелось, впрочем, не настолько сильно, чтобы говорить это вслух, а Луффи, кажется, слова вовсе были не нужны. Он стоял, залитый ржавчиной с головы до ног, и в свете умирающего солнца его глаза были по-настоящему дикими. Ло сглотнул и протянул больную руку к его щеке. Три часа сорок две минуты и тринадцать секунд назад Ло был готов умереть, но Луффи влез со своим «не хочу» и «ты мой», и время, испугавшись его напора и воли, торопливо начало обратный отсчёт. Целую вечность по внутренним часам Ло проталкивался сквозь плотный, как желе, воздух, и когда наконец коснулся кожи, то она была приятно тёплой и упругой. Напряжённая линия челюсти, поджатые губы, твёрдый взгляд прямо в сердце, насквозь. Ни черта в нём не было детского и весёлого, только тянущая к земле сила и уверенность, что люди, которых он считает своими, пойдут за ним до конца. Ло криво улыбнулся. Он и не заметил, когда успел стать для Луффи «своим». Луффи боднул руку головой, как кошка, прижался всем телом, а затем, встав на носочки, надел Ло на голову шляпу. — Подсолнух ты. — Горячая ладонь на шее прижала Ло к месту. Он не мог возразить, только впитывал голос, как губка — воду. — Дурак то есть. Кто же идёт умирать и берёт с собой меня? Когда-то он правда хотел умереть, но теперь время собирало рассыпанный жемчуг, а в густоте травы кто-то возился, тщетно делая вид, что его там нет. Ну нет так нет. У Ло тоже не было комплексов по поводу поцелуев. Даже когда трава зашипела голосом Усоппа: «Тебе рано такое видеть, Чоппер!», а слева раздались приглушённые шепотки.