Глава 60. Все имеет свойство заканчиваться.
15 ноября 2024 г., 19:34
Я так и не вышел. Ни на следующий день. Ни через ещё один, два...
Тошнило от еды, её запаха. Я знал, что окончательно и беспросветно убиваю себя.
Но просто не мог по-другому.
Я медленно угасал. День за днём краски вокруг блёкли, превращаясь в серую массу безразличия. Каждое утро, глядя в зеркало, я видел, как тускнеют мои некогда яркие глаза, как темнеют круги под ними от бессонных ночей, наполненных кошмарами.
Та ночь... Она впилась в мою память острыми когтями, раздирая душу на части.
Его звериный рык до сих пор эхом отдавался в ушах, а прикосновения грубых рук оставили незримые шрамы на коже. Если бы не Уилл... Я содрогнулся при мысли о том, что могло произойти.
Каждая тень казалась угрозой, каждый громкий звук заставлял вздрагивать.
Все навалилось слишком внезапно. Академия, Айвар, Лунный Волк, Архаэль... и теперь ещё этот проклятый праздник.
Мысли о смерти... Они приходили всё чаще, нашёптывая об избавлении от этой бесконечной пытки страхом. Иногда я часами сидел у окна, глядя в пустоту и представляя, как просто было бы сделать один шаг в никуда. Прекратить эту боль, это постоянное напряжение, эту необходимость притворяться живым.
Запах другого оборотня, его животная сущность — всё это преследовало меня даже в самые светлые моменты. Я чувствовал себя сломанным, осквернённым, недостойным любви и заботы.
Ночами я просыпался в холодном поту, задыхаясь от беззвучного крика. Луна, прежде дарившая силу и уверенность, теперь казалась холодной наблюдательницей моего падения. Я терял себя по кусочкам, растворяясь в бесконечной спирали страха и отчаяния.
Мир вокруг продолжал жить своей жизнью, но я застыл в том моменте ужаса, не в силах двигаться дальше. Каждый новый день становился испытанием на прочность, и я не был уверен, хватит ли у меня сил пройти через это...
— Умоляю, милый, — снова этот тихий голос Уилла, — ты должен поесть, должен выйти оттуда.
Я знал, что он запросто мог отпереть эту дверь, снести её, в конце концов. Но... отчего-то усмирил свою буйность. Его мягкость сбивала с толку. Ещё несколько дней назад он был воплощением контроля. Но сейчас... сейчас он просто был. Мягкий, податливый, непозволительно преданный.
— Я не смогу вечно смотреть, как ты убиваешь себя, пойми. — Тяжёлый вздох. Словно заранее просящий прощения. — Мне придётся открыть эту дверь.
Я не ответил. Отвернулся к окну.
Октябрь близился к концу.
Тяжёлые свинцовые облака давили сверху, словно крышка гроба, запечатывая мир в бесконечных сумерках. Холодный ветер гнал по дорожкам сада мёртвые листья — рыжие, коричневые, бурые, все они казались засохшими каплями крови на бледной коже земли.
Туман стелился по земле грязно-белым саваном, скрывая увядшую траву и размывая границы реальности. Редкие капли дождя били в стекло, оставляя кривые дорожки — будто окно плакало вместе со мной. Они стекали вниз, сливаясь друг с другом, как дни моей жизни, безликие и пустые.
Сумерки сгущались всё раньше, словно тьма торопилась поглотить остатки дня.
Я прислонился лбом к холодному стеклу, чувствуя, как пустота снаружи эхом отзывается пустотой внутри меня. Осень умирала за окном, и часть меня умирала вместе с ней...
***
Каждое утро начиналось с той же мысли: «Возможно, это мой последний день». Я встречал рассвет, вглядываясь в серое небо за окном, и представлял, как легко было бы просто... перестать. Перестать бороться, перестать дышать, перестать существовать. Горячая вода в душе обжигала кожу, и я задерживался под струями дольше обычного, словно прощаясь с этим ощущением. Аккуратно складывал полотенце после — никто не должен был найти беспорядок. Расчёсывал волосы медленно, методично, будто выполняя ритуал. Каждое движение могло стать последним, и от этого они приобретали особую значимость. Я писал письма — каждый день по одному. Уиллу, Архаэлю, даже Биллу. Складывал их стопкой в ящик стола, аккуратно подписывая даты. Они были полны любви и извинений, объяснений, которые я не мог произнести вслух. Потом рвал их, не в силах оставить после себя даже эту малость. Книги на прикроватной тумбочке оставались непрочитанными — зачем начинать то, что не успеешь закончить? Но я всё равно раскрывал их, проводил пальцами по строчкам, прощаясь с историями, которые уже никогда не узнаю. Считал звёзды, появляющиеся на небе, загадывая на каждую желание — не о счастье или любви, а просто о силе дожить до следующего дня. Или о храбрости не дожить. «Завтра, — шептал я себе каждую ночь, ложась в постель. — Может быть, завтра у меня хватит смелости». Но утром снова вставал, умывался, одевался. Механически выполнял все действия, необходимые для поддержания видимости жизни. И так день за днём — на грани между «быть» и «не быть», в постоянной репетиции конца, который никак не наступал. Я существовал в подвешенном состоянии, где каждый момент мог стать последним, но почему-то всегда находились силы сделать ещё один вдох, прожить ещё один день. Может быть, это была трусость. Может быть, сила. Я так и не смог понять. Просто продолжал свой бесконечный танец на краю пропасти, где каждый шаг мог стать последним, но почему-то не становился.***
Я услышал это — тихий скрежет ключа в замке. Звук, от которого всё внутри оборвалось. Несколько дней полной изоляции закончились в одно мгновение. Я вжался в угол комнаты, обхватив колени руками, не в силах пошевелиться. Дверь открывалась мучительно медленно. Уилл не врывался — он давал мне время осознать неизбежное. Первый луч света из коридора прорезал полумрак комнаты, в которой я провёл последние дни, словно в склепе. — Прости, — его голос звучал хрипло, надломленно. — Но я больше не могу слышать, как ты умираешь за этой дверью. Он стоял в дверном проёме, не делая попыток приблизиться. Его силуэт казался огромным, заслоняющим весь свет, и я невольно сжался ещё сильнее. Нетронутые подносы с едой у двери, бутылки с водой — всё свидетельствовало о глубине моего падения. — Не смотри на меня, — слова вырвались сами собой, царапая пересохшее горло. — Пожалуйста, просто уйди. Но он не ушёл. Вместо этого медленно опустился на колени, оставаясь у порога — никакого давления, лишь покорное ожидание. Его глаза, привыкшие к темноте, изучали меня с такой болью, что хотелось кричать. — Довольно, — произнёс он тихо, но в этом слове звучала вся его альфа-сущность. — Достаточно самонаказания. Я попытался отползти дальше в угол, но стена не поддавалась. — Не подходи, — мой голос дрожал. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Или вообще видел. — Я уже вижу, — его слова были мягкими, но неумолимыми. — И это не меняет ничего. Абсолютно ничего. — Но для меня — всё. Воздух в комнате, спёртый и тяжёлый от моего отчаяния, словно сгустился ещё больше. Я чувствовал, как рушатся стены, которые я так старательно строил эти дни. — Ты не можешь просто... — начал я, но слова застряли в горле. — Могу, — он сделал первый осторожный шаг в комнату, — и буду. Потому что смотреть, как ты уничтожаешь себя — выше моих сил. Слёзы потекли по щекам — первые за несколько дней. Я не помнил, когда последний раз плакал. Всё внутри словно окаменело, а теперь лёд начал таять, причиняя невыносимую боль. Он приближался медленно, как к раненому зверю, и я понимал, что не смогу остановить его. Не смогу больше прятаться в этой темноте, в этом добровольном заточении. — Но ты делал со мной всё то же самое... всё это время, все эти дни... — Я пытался тебя защитить, — он остановился на достаточном расстоянии. Достаточном, чтобы я мог чувствовать привычную пустоту. Внутри что-то оборвалось. Мозг заработал. Пора. — Уилл, пожалуйста, можно тебя попросить? — я задохнулся от волнительного кома в горле. — Все, что пожелаешь, Волчонок. Абсолютно все. — Я... — тяжело сглотнул. Медленно поднялся, шатаясь, приблизился к прикроватной тумбе. — Мне нехорошо сейчас... И я хотел бы, — я осторожно взял цепочку в руку, — забрать кулон, который потерял. — Не совсем понимаю тебя, милый, — он мягко приблизился. — Я потерял его в Академии. Этот кулон — единственное, что осталось от отца. Взгляд Уилла на мгновенье ударил в грудь холодом, но тут же смягчился. — Мне было бы проще... пережить эти события с ним. Он — моя тёплая опора. — Ранделл, — Уилл метался. Я видел сомнения в его глазах. Холодную решимость защитить, и мягкое желание помочь, уступить. — Я больше ни о чём не попрошу, только это. Я видел, как менялось его лицо — от мгновенного отрицания до глубокой задумчивости. Его пальцы сжались в кулаки, потом медленно разжались. Он провёл рукой по волосам — жест, выдающий его внутреннюю борьбу. — Это опасно, — произнёс он наконец. — После всего, что случилось... Там могут быть... — Я знаю, — перебил я, удивляясь собственной смелости. — Но мне необходимо вернуть его. Жизненно необходимо. Он отвернулся к окну, его профиль заострился от напряжения. Я видел, как ходят желваки на его скулах, как тяжело вздымается грудь. Альфа во всей своей мощи боролся с желанием защитить, спрятать, не позволить рисковать. — Умоляю тебя... Он резко повернулся, его глаза вспыхнули зелёным — признак сильного волнения. — Я могу послать оборотней. Они привезут всё, что ты скажешь. — Нет, — я покачал головой. — Это должен сделать я... Не хочу, чтобы его касался кто-то другой. Молчание затянулось. Я почти физически ощущал его внутреннюю борьбу — желание уберечь меня от любой опасности против понимания, что это важно для моего исцеления. Его телефон предупреждающе звякнул. Он нехотя заглянул в него, и его тело тут же приняло холодную стойку короля. — Нужно зачистить остатки на территории, — наконец произнёс он. Устало сжал переносицу. Тяжело вздохнул. — Хорошо. Ты можешь... посетить академию. С охраной. И ты пробудешь там ровно столько, сколько потребуется для сбора кулона. Ни минутой дольше. Облегчение нахлынуло волной, подкосив колени. Я прислонился к стене, чувствуя, как дрожат руки. — Спасибо, — прошептал я. Он преодолел разделяющее нас расстояние в два шага, но остановился, не касаясь меня. — Если почувствуешь хоть малейшую опасность, малейший дискомфорт — немедленно уезжай. Это условие не обсуждается. Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Его забота, его готовность рисковать ради моего спокойствия — всё это переполняло сердце до краёв. Вечерело. Тьма сгущалась над особняком. Я осторожно покинул комнату. Но не спустился. Прошел мимо лестницы дальше — к кабинету Уилла. Даже в такие дни его... королевские обязанности оставались обязанностями. Он покинул особняк несколько часов назад. А значит, я могу спокойно войти в кабинет. Дверь поддалась с тихим скрипом. Я проскользнул внутрь, чувствуя себя вором в собственном доме. Его запах — заполнял пространство, заставляя сердце сжиматься от вины. Массивный дубовый стол, кожаное кресло, старинные книжные шкафы до потолка — всё дышало его силой и властью. Закат, проникающий через витражные окна, падал на древние фолианты, словно пытаясь предостеречь меня от задуманного. Руки дрожали, когда я приблизился к секретной панели в стене — я случайно увидел, как он открывал её несколько недель назад. В очередную нашу ссору. Тайник за картиной, как в старых фильмах. Пальцы нащупали едва заметный выступ, панель беззвучно отъехала в сторону. Ряды флаконов поблескивали в полумраке — зелёные, синие, красные... Каждый был подписан аккуратным почерком. Я искал нечто иное. И нашёл. Сунул флакон в карман, чувствуя, как холодное стекло прожигает ткань. Закрывая тайник, я заметил своё отражение в зеркале напротив — бледное лицо с тёмными кругами под глазами, потухший взгляд. Больше не гордый волк, а загнанный зверь, готовый на отчаянные меры. Выскользнув из кабинета, я осторожно прикрыл дверь. Я шёл по коридору, чувствуя, как каждый шаг отдаляет меня от того, кем я был раньше. Машина с тихим гулом двигалась по пустынным дорогам, унося меня в направлении академии. Укол вины коснулся души. Уилл никогда не узнает, что в руке я сжимал разорванную цепочку, кулон которой лежал на холодном дереве прикроватной тумбы. В моей комнате.
