Эффект присутствия

Уилл слышит звонок телефона и уже знает, кто находится на том конце провода. Молли нет дома — они с Уолли ушли прогуляться на опушке леса. Уилл уже не раз говорил им, что там может быть опасно, а Молли отшучивалась, что у него профдеформация после работы в ФБР. Ладно, в конце концов, они взяли с собой трёх собак. Уилл всегда настаивает, чтобы брали не меньше двух — так ему хоть немного спокойнее. Хотя, конечно, от настоящей опасности не спасёт и вся их стая. Уилл ходил бы на прогулки с ними, но понимает, что Молли иногда нужно побыть с сыном наедине. Ей даже не приходится говорить ему об этом вслух. И ему — ему тоже нужно иногда побыть без неё и Уолли. Резкая трель телефона отдаётся неприятным дребезжанием в барабанных перепонках. Брать трубку или нет? Что, если бы Молли была дома? Что, если бы трубку подняла она — или Уолли? Вмиг вспотевшая ладонь ложится на прохладную пластмассу. Сжимает её, чувствуя твёрдые края. Поднять трубку или… Он поднимает. Он всегда так делает. — Да, — собственный голос кажется беззвучным, как во сне. Кошмарном сне или… — Здравствуй, Уилл, — голос Ганнибала обволакивает мягчайшим бархатом, чёрным, как безлунная ночь. Уиллу кажется, что он плывёт во тьме — обнажённый, завёрнутый в отрез дорогой бархатной ткани. Плывёт во тьме… сквозь Вселенную… навстречу… навстречу… — Как тебя до сих пор не вычислили? — Уилл старается говорить как можно резче и суше, чтобы развеять наваждение. — Ты же в лечебнице. Под строгим надзором. Они что, так и верят, что ты звонишь своему адвокату? Тихий смешок в трубке. Развеять наваждение невозможно. — Как грубо, Уилл. Вместо приветствия… Да, они верят. Они глупы, а я намного умнее их. И я звоню тебе далеко не первый раз — так почему ты до сих пор никому не сказал об этом? Почему твой телефон не прослушивается? — Откуда ты знаешь, что он не прослушивается? Ганнибал снова смеётся. — Я читаю тебя как открытую книгу, мой милый Уилл. Ах, Уилл, ты единственный был достоин меня поймать — но так и не сделал этого… — И ты сдался сам, — Уилл слышит в своём голосе обвиняющие нотки — как у брошенного любовника — и ненавидит себя за это. — Зачем… — Мы уже говорили об этом, Уилл. Затем, чтобы всегда быть рядом с тобой. Затем, чтобы ты не смог разрушить нашу связь. Никогда. — Можно подумать, ты сейчас счастлив, сидя в закрытой камере, — буркает Уилл. Трубка готова выскользнуть из влажных от пота пальцев; уху от неё жарко. — Я всегда счастлив в своём Дворце Памяти. И ты всегда там вместе со мной. Уилл позволяет себе на секунду прикрыть глаза. По позвоночнику словно проходит разряд электрического тока. — Да, — тихо подтверждает он. Проклятье — ему и впрямь кажется, что он там, во Дворце Памяти Ганнибала Лектера. Здесь, рядом с Молли, пасынком и собаками, лишь пустая оболочка. — Как ты умудряешься всегда звонить, когда моей жены нет дома? — спрашивает он. — Не так уж сложно вычислить, когда ей захочется отправиться на прогулку, — по голосу слышно, что Ганнибал улыбается. — Но пусть будет осторожна… — Не смей, — с ненавистью выдыхает Уилл и снова слышит смех. — Не бойся, мой милый Уилл. У меня нет намерения причинять вред твоей жене… пока что. Теперь вдоль позвоночника пробегают ледяные мурашки. Уилл уверен, что Ганнибал при желании способен навредить Молли, не выходя из лечебницы, — и отнюдь не уверен… не уверен… Уверен ли он, что стал бы мешать Ганнибалу?.. — Ты сейчас возле кровати, Уилл? Провод достаточно длинный? Ложись. К моему величайшему сожалению, у нас не так много времени. Он должен отказаться. Должен доложить, как именно Ганнибал использует телефон. Должен… должен… Уилл ложится. Трубка с натянувшимся проводом по-прежнему прижата к уху. — Тебе удобно, Уилл? Давай, поласкай себя. А я тем временем расскажу, что я с тобой делаю. Уилл рвано выдыхает, сдаваясь. Он сдаётся каждый раз — Ганнибалу даже не приходится его уговаривать. — Ты расстегнул джинсы — я слышу звук молнии… Да, у меня очень хороший слух, Уилл… Но на самом деле их расстёгиваю на тебе я. Зубами. Ты глухо вскрикиваешь, пытаешься отползти и краснеешь — как в наш первый раз, помнишь? Только тогда ты боялся принять себя — а сейчас боишься принять меня… меня — настоящего… Нет, не запускай руку в бельё; я знаю, что ты любишь так делать. Сдёрни всё на бёдра. — Молли может вернуться, — протестующе бормочет Уилл, но всё же выполняет всё, что велит Ганнибал. — Не так скоро. Её прогулки всегда затягиваются, я уже знаю. Осенний лес прекрасен, верно? Природа… свежий воздух… любимый ребёнок и любимые собаки… Мы ещё погуляем по осеннему лесу вместе, Уилл… — Когда?! — резко бросает Уилл, накрывая ладонью полувозбуждённый член. — Раньше, чем ты думаешь. Но не сейчас. Сейчас я провожу языком по твоему члену, а потом легонько дую на влажную дорожку… Уилл стискивает зубы, чтобы удержать стон. Сжимает пальцы плотнее. — Я беру твой член в рот. Заглатываю целиком, и ты немножко боишься, как бы я тебя не укусил, — самую чуточку… Но я никогда не причинил бы тебе вред — настоящий вред… Шёпот льётся в ухо, обволакивает, возбуждает. Уилл сильнее вжимается затылком в подушку, приподнимает бёдра и резче проводит ладонью по члену, сминая головку и размазывая первые капли. Жаль, что сейчас не получится засунуть в себя пальцы. Удерживать трубку ухом не слишком легко. — Я глажу твои бёдра… Подсовываю руки под ягодицы, сжимаю их, развожу в стороны… Ты хочешь большего, хочешь проникновения — но не сегодня, мой милый Уилл. Ну да — потому что Ганнибал далеко отсюда, а у него заняты обе руки. А на то, чтобы сначала трахать себя пальцами, а потом дрочить, у них нет времени — Ганнибал сам сказал, что его не так много. Ганнибал… Ганнибал далеко отсюда… Нет, нет, Ганнибал здесь. Он хочет это представить, и он представит. Уилл закрывает глаза. Видит лицо Ганнибала, глаза, потемневшие от страсти до цвета переспевшей вишни, русую с проседью чёлку, растрепавшуюся и упавшую на высокий лоб. Прямые прядки чуть влажны от пота. Уилл кончает под голос Ганнибала — и, представляя, что Лектер прижимается к его губам страстным поцелуем, слизывает с ладони белёсые потёки.