Налево

Дин давно не собирался на свидания с такой тщательностью. Он долго стоит перед гардеробом, сомневаясь, какую рубашку стоит надеть: кипельно-белую или хулиганскую черную с яркой желтой строчкой. Сердце стучит предательски громко: кажется, его слышно на весь дом. Черные боксеры плотно облегают задницу, и Дин на секунду задерживает взгляд на своем отражении в зеркале. Должен понравиться. Ему самому нравится, как черная ткань смотрится на загорелой коже. Джинсы впервые за последние годы выглажены, хотя Дин и не ладит с утюгом с самого детства. Туалетная вода с тяжелыми древесными нотами должна подчеркнуть самостоятельность, какую-то мужественность, которой Дин, впрочем, пользоваться не собирается. Непослушные волосы не желают укладываться в приличную прическу, и Дин долго мучается сначала с пенкой, а затем и лаком, придавая им желаемую форму. Выходя из дома, он не может удержаться и заглядывает в мастерскую. В центре пустой комнаты, заставленной мольбертами, табуретами с палитрами, рамками с фотографиями, красуется недописанная картина. Дин сталкивается взглядом с такими же зелеными, как и его собственные, глазами, и нервно сглатывает. Пальцы чешутся взять кисть и несколькими мазками подправить пару деталей, а потом остаться и переделать все от начала и до конца. Дин останавливает себя за шаг до картины, резко разворачивается и выходит из дома. На улице уже сгущаются сиреневые сумерки. Верная Импала внушает уверенность, но к месту назначения и ее кожаный салон уже не поможет.

***

— Я дома. Дин произносит это тихо: на часах почти два часа ночи. Тщетно: — Мне кажется, на них пора подать в суд. — На пороге мастерской появляется Кастиэль с тонкой кистью за ухом. — Это уже третий раз за неделю, когда тебя задерживают на работе. Дин виновато пожимает плечами: — Так надо, приятель. Сам знаешь. Кастиэль зевает, вдруг вспоминает о правилах вежливости и поспешно закрывает рот ладонью, и на щеке остаются полосы серой краски. Дин усмехается, подходит ближе и стирает следы подушечкой большого пальца. Хотя, может, только больше размазывает. В полумраке не очень-то хорошо видно. Губы сталкиваются в поцелуе, и Дин млеет от мягкого прикосновения ласкающего языка. Вдруг изнутри прошибает током, и он резко отстраняется: — Забыл позвонить! — Кас недоуменно поднимает бровь. — По работе. Дай мне пять минут: я все закончу, сбегаю в душ и буду весь твой. Кас отмахивается: — Ложись. Завтра наверняка понесешься к восьми. Дин возмущенно мотает головой и, показательно выхватив телефон из заднего кармана, поднимается вверх по лестнице. Он делает вид, что набирает номер и даже болтает о динамиках и кабелях, пока не запирается в ванной. Джинсы, футболка, боксеры — все летит в недра стиральной машинки; и даже носки, надетые всего несколько часов назад, Дин отправляет на два часа в шестьдесят градусов. Он чистит зубы минуты три, не чувствуя раздирающего вкуса отбеливающей пасты, от которой обычно уже в первые секунды горит язык. На губах до сих пор сладко. Кажется, будто аромат чужих сигарет плотно пропитал его кожу, и, сплюнув пасту, Дин забирается в душ. Отмываться от чужих прикосновений хочется не мочалкой с апельсиновым гелем, а чем-то вроде средства для мытья унитазов: другим не оттереть. Удивительно, как Кас не заметил этого чужого запаха дуба и кожи, намертво приклеившегося к Дину в салоне Кадиллака. Впрочем, достаточно, что Дин его до сих пор чувствует. Он намыливается раза четыре, прежде чем обоняние, наконец, переключается на домашние нотки. Облегченно вздохнув, Дин снимает душ, скручивает ситечко и уменьшает напор. В их постели нет стеснения, Кас любит вылизывать его перед проникновением, и Дин, медленно прикрыв глаза, оттягивает ягодицу в сторону, направляя струю воды в еще растянутую дырку. Мышцы ануса протестующе сжимаются, и Дину приходится помогать себе пальцами. Внутри до сих пор осталась смазка. Тихо матерясь, он устраивается на пол душевой кабины, широко разведя ноги, и погружает в себя пальцы до самых костяшек, еще больше раскрываясь под струю воды. Напор несколько раз попадает на простату, и член предательски вздрагивает под острыми вспышками, граничащими с болью. Но возбуждения нет. Наконец, внутри начинает щипать от содержащейся в воде хлорки, и Дин готов поверить, что уж теперь-то он точно не будет пойман с поличным. Когда он, наконец, добирается до спальни, на часах уже почти половина четвертого, и за окном слышна та особенная тишина, какая наступает перед рассветом. Кас словно специально запускает ее в дом, распахнув настежь створки. В свете ночника на его лице уже не видно краски, зато нос Дина легко улавливает едкий запах растворителя. Он утыкается губами в шею Кастиэля и закрывает глаза. Стоять вот так: опершись бедром на подоконник, и просто слушать размеренное дыхание — это волшебно. В этом мгновении магия, какой никогда не напишут в книгах и не снимут в кино. — Это первый раз, когда я вижу тебя в своем халате. — Пальцы Кастиэля скользят по мокрым волосам. — Может, ты возьмешь завтра выходной? Дин отрицательно мычит и прижимается сильнее. Он так торопился в ванную, что не взял с собой смену одежды, а выходить в чем мать родила почему-то не решился. Кажется, Кас списывает эту забывчивость на обычную усталость. Что ж, это к лучшему. — Ложись, Дин. — Эй-эй, я же обещал… — Дин влажно целует Каса в шею и вторым поцелуем скользит по ключице, носом отталкивая мешающий ворот давно растянутой домашней футболки. — Весь твой, помнишь? Кас ловит его подбородок тонкими, но сильными пальцами, ненавязчиво уговаривая прекратить соблазнение и посмотреть в глаза: — Помню. Мой Дин ложится спать. Дин пожимает плечами, словно говоря «как хочешь», и Кастиэль нежно, почти невесомо целует его в губы. Два шага и край кровати утыкается под колени. Дин падает на пружинистый матрас, раскинув руки. Кас кивает на подушки, и Дин поспешно перебирается на указанное место, не забывая хитро улыбаться. Однако Кас на провокацию не ведется: он устраивается рядом, накрывая их обоих тонким одеялом, прижимается поближе, и Дина ведет от этого тепла и уюта. Глаза закрываются сами, и до самого будильника ему ничего не снится.

***

«Завтра в три». Дин перечитывает смс-ку, прикидывая, а не будет ли в это время завала на работе. С тех пор, как он сменил офисное учреждение на контору по прокату оборудования, жить стало и проще, и сложнее одновременно. Теперь у него не возникало необходимости объяснять Касу свои полуночные отлучки: да мало ли в городе мест, где мероприятия проводятся до поздней ночи? Правда, теперь приходилось успевать и на свидания, и на выезды, а иногда время почти совпадало. Впрочем, за месяц Дин никуда ни разу не опоздал. В три часа, значит. Но завтра выходной. Следующая смс-ка заставляет Дина хлопнуть себя по лбу. «Я заказал столик на пять». Их любимый ресторанчик находится на другом конце города. Кнопки жгут пальцы. Дин пишет смс-ку, словно первую валентинку. Отправляет он ее так же: с закрытыми глазами.

***

— Прости, — выдыхает Дин в губы Кастиэлю, позволяя стянуть с себя едва надетую после душа майку. — Мне оплатят это дополнительно. — Меня это не интересует. Тело стонет от усталости, но Дин озвучивает это совсем с другими нотками. Он выжат досуха, и если они перейдут к делу прям вот так сразу, то Кас точно заподозрит неладное. А потому Дин ловко выворачивается из ласкающих рук, опускается на колени перед Касом и требовательно тянет вниз зубами резинку синих вельветовых брюк. Вообще вельвет не лучший материал для работы в мастерской. Он давно уже пропах масляными красками, растворителем, и уже не отстирывается от многочисленных пятнышек всех цветов радуги. Но Кас к ним привык. Он говорит, в них ему не нужно сосредотачиваться и искать вдохновение. Дин на секунду зажмуривается, концентрируясь на любимой, прочно засевшей в сознании картинке: Кас в одних этих брюках с обнаженным торсом у мольберта грызет деревянный кончик кисточки. Дин уже не помнит, что там было на холсте. По телу привычно прокатывается волна возбуждения. Правда, анус и яйца ноют после трехчасового марафона, но Дин старается не обращать на них внимания. Сейчас его заботит только затуманенный желанием взгляд пронзительно синих глаз, устремленный сверху вниз. Кас любит долгие прелюдии, и сегодня Дин с ним скорей согласен. Он отсасывает так, словно вообще никуда не торопится, постоянно меняя темп, не обделяя вниманием ни миллиметра. В этих ласках Дин вдруг ловит умиротворение. Сейчас ничего не имеет значения, кроме сбившегося дыхания, изредка прерываемого тихими стонами. Каса нельзя назвать громким в постели. Он всегда сдержан, но Дин до сих пор не оставляет надежды его «разговорить». — Эй, — он выпускает член изо рта, пошло облизывает губы, — не хочешь попробовать поглубже? Глаза Кастиэля темнеют, но голос звучит трезво: — Тебе же так не нравится? Дин игриво подмигивает, обсасывает губами головку, отчего пальцы Каса в его волосах ощутимо вздрагивают, и пропускает член до самого горла. Еще раз и еще, пока не удается поймать правильный ритм дыхания. На очередном движении Дин словно глотает, позволяя скользкой головке пройти еще глубже, и сумасшедшим усилием воли фиксирует мышцы горла в этом положении. Впервые в жизни ему удается взять этот длинный, любимый член полностью, уткнувшись носом в курчавые волосы на лобке, и его собственный член начинает ощутимо сочиться смазкой. Дин медленно повторяет движение, кожей ощущая ошалевший взгляд Кастиэля. Не нравится… Никогда не нравилось. А сейчас его встряхивает изнутри каждый раз, когда Кас оказывается так глубоко. Дышать тяжело, дыхание мокрое, воздуха не хватает. Острый, пронзительный вкус предъэякулята обжигает горло, и Дин едва не стонет от досады. Насадиться бы на этот член до желудка, так, чтобы внутри все горело от этого тяжелого сексуального запаха и ощущения принадлежности. Кас гладит его против роста волос, предлагая отстраниться, взять перерыв. Дин едва качает головой, не выпуская члена изо рта, и снова пропускает все восемь охренительно твердых дюймов в горло. Он ловит Каса за запястье и укладывает его ладонь на свой затылок, предлагая выбрать темп самостоятельно. Кас осторожничает. Дин демонстративно сцепляет руки за спиной, пошире расставляет колени, выбирая устойчивое положение. — Не стесняйся, — отстранившись, Дин указывает взглядом на свой член, уже оттопыривший боксеры. Головка открылась и просвечивает сквозь мокрую от смазки белую ткань. — Я хочу тебя. Он призывно открывает рот, и Кастиэль сам подается вперед. Ладонь на затылке Дина вдруг становится жесткой. Кас двигается чутко: он не давит, пока Дин снова не пропускает его в горло, но потом уже не сбавляет быстрого, размеренного темпа. Дина ведет. В ушах звенит, возбуждение остро покалывает под кожей, в заднице не хватает члена. О подрочить речи не идет: он сам только что отказался от этого, сомкнув руки за спиной. В этой беспомощности есть что-то чересчур откровенное, что пьянит и вздергивает над усталостью. — Дин. — Кас чуть замедляется, позволяя себя услышать, и кивает в сторону шкафа. — Может, попробуем? Дин согласно прикрывает глаза, не сразу и вспомнив, что именно уже год пылится в коробке на верхней полке. Ноги не слушаются, когда Кас под локоть тянет его на постель. Еще заправленное гладкое покрывало приятно холодит спину, а затем и задницу, когда Кас стягивает с него нижнее белье. Все тело горит словно опаленное. Дин едва слышит тихий скрип открываемой дверцы, шуршание картона, а за ним и пластика. Хрустит вскрытая пачка влажных салфеток. Кас вкладывает в его ладонь тюбик лубриканта: — Подготовься пока. Дин кривит губы в усмешке, не глядя выдавливает на пальцы прохладную смазку и разводит ноги, словно выставляясь напоказ. Кас любит смотреть. Он может сколько угодно копаться там в коробке на журнальном столике, но Дин видит, как его взгляд украдкой возвращается к постели. Не хватает голоса. Дин медлит, обводя пальцами подрагивающее в ожидании кольцо мышц, вцепившись внимательным взглядом в Кастиэля, и тот уступает: — Вперед, Дин. Покажи мне, как сильно ты этого хочешь. Вдоль позвоночника простреливает электричество. Дин погружает в себя сразу два пальца, шумно выдыхая. Он картинно приподнимает задницу, растягивая анус так, чтобы Касу было хорошо видно, как его пальцы скользят внутрь и наружу. — Мне кажется, ты не готов, — сомнения Каса наиграны, а голос слегка охрип. Дин облизывает губы, они отчего-то пересохли, и помогает себе второй рукой. Два указательных пальца разводят мышцы в стороны, и яйца непроизвольно поджимаются от накатившего изнутри смущения. — Когда-нибудь я это напишу, — задумчиво произносит Кастиэль. Дин теряется в дыхании и поспешно закрывает глаза, чувствуя жар на щеках. По пальцам скользит что-то теплое, влажное, неестественно твердое, и он едва сдерживается, чтобы не отпрянуть. Оно кажется не слишком большим, но с каждым дюймом становится шире, и Дину приходится убрать руки, чтобы пропустить это внутрь. Давление на мышцы ануса вдруг исчезает, они смыкаются на тонкой ручке, и Дин мысленно фыркает, наконец, опознав в предмете анальную пробку. Что-то щекочет внутреннюю сторону бедра, а потом эластичная лента затягивается чуть выше колена. Щелкает переключатель, и мелкая вибрация наполняет тело. Дин вздрагивает, выгибается дугой, вцепляется пальцами в покрывало. Чертов вибратор заполняет все внутри, дрожит где-то совсем близко к простате, и оргазм сейчас был бы весьма кстати. Кастиэль ловит его запястья, прижимает к кровати, накрывая губы поцелуем. Дин стонет ему в рот, сосет язык, яростно требуя продолжения. Переключатель щелкает снова, отключая вибрацию, позволяя дышать глубоко, но Дин не разрывает поцелуя. Он чувствует, как Кас посмеивается где-то в душе, и сдаваться не собирается. Когда Кас, наконец, отстраняется, Дин уже плохо понимает, где находится: вибрация включилась еще трижды, а члену внимания так и не досталось. Поэтому, когда пальцы Каса обхватывают чувствительную до сумасшествия головку, Дин благодарно вскидывается бедра навстречу и выдыхает в голос: — Боже, да, пожалуйста! Что-то прохладное касается уретры. — Не дергайся. Дин успевает только поднять голову. Тонкий металлический цилиндр настойчиво скользит внутрь, и боль в этой ситуации, наверняка, только вопрос времени. Белый проводок свободно тянущийся к пластиковой коробочке, закрепленной на бедре, внушает не меньшее опасение. — Блядь, Кас… — Мы договорились попробовать. Дин закатывает глаза. Договорились. Возбуждение пытается откатиться, но вновь пронзает тело, пойманное заработавшим вибратором. Кас откидывается на постель, жестом приглашая Дина вернуться к минету. Назидательно куснув чувствительную мошонку, Дин облизывает головку и берет член Каса до основания. Горло протестующе сжимается, но через несколько движений Дин вновь ловит ритм. Вибратор в заднице неплохо вписывается в картину мироощущений, добавляя удовольствия. Дин прогибается в пояснице, позволяя металлической головке еще больше давить на простату. Члену не хватает крепкой ладони, но подрочить не удается: — Обопрись руками. Дин нарочито устойчиво упирает руки по бокам от бедер Каса и чувствует, как ладонь Кастиэля оглаживает его затылок. Она не подсказывает, не задает ритм, и Дин перестает обращать на нее внимание. Щелкает кнопка на пульте. Кажется, что ничего не происходит, но через несколько секунд Дин вдруг ловит ощущение легких покалываний внутри собственного члена. Он вздрагивает, пытается скосить глаза, но Кас не дает ему оторваться от ласк. Еще щелчок. К вибрации добавляются искры — по-другому эти сполохи внутри, мелькающие между чувствительной слизистой и гладкой поверхностью вибратора, назвать нельзя. Дин стонет в голос, надеясь хотя бы тоном показать, что происходящее его беспокоит. — Не зажимайся, — советует Кас, не убирая ладони. — Расслабься и сосредоточься здесь. Дин почти пожимает плечами. Несмотря на легкий дискомфорт, ощущение скользящего туда-сюда члена его успокаивает. Покалывания перестают быть кусачими уже через несколько секунд. Теперь они больше похожи на точечные вспышки тепла и возбуждения, от которых подрагивают чувствительные мышцы и ком внизу живота становится все тяжелее и ощутимее. Щелчок. Искры на мгновение становятся обжигающими, заставляя дернуться всем телом. Возбуждение вспыхивает алым пламенем под кожей, устремляется вниз, и Дин выпускает член Кастиэля, не в силах сдержать крик. Его задницу словно трахают десятком тонких фаллосов, каждый из которых упирается в очередную чувствительную точку, отчего удовольствие никак не может слиться в единую волну оргазма. Кастиэль понимающе гладит его подбородок, шею, плечи, приглашая улечься грудью на покрывало. Дин повинуется, не чувствуя сил в ослабших руках. Щелчок. Наверное, это тот металлический цилиндр разряжается током, но Дин впервые чувствует, что связывает его член с простатой. Воздуха нет, голоса тоже, в глазах сверхновая: яйца поджимаются так, словно это их ласкают электричеством, все тело замирает на грани оргазма, а импульсы, уже четкие и быстрые, продолжают неумолимо дергать его за каждый чертов нерв. Слишком часто, много и сильно, чтобы кончить. — Блядь, блядь, — бормочет он словно в тумане. — Блядь! Щелчок. Дин ловит себя на том, что яростно дергает бедрами, потираясь покрасневшим членом о покрывало. Смазки столько, что на ткани остаются влажные пятна, а чувствительной коже совсем не больно от таких жестких прикосновений. Любующийся взгляд Каса ломает все барьеры: — Выеби уже! — Все, что угодно за оргазм. Все, что угодно за идеальный, живой член в заднице. — Выеби меня, сукин ты сын! Жесту, приглашающему улечься на спину, Дин повинуется беспрекословно. И едва не теряет сознание, услышав очередной щелчок пульта. Уретральный катетер разряжается умопомрачительными импульсами, от которых, кажется, кипит сперма. Кас медленно тянет анальную пробку, и Дин с воем запрокидывает голову назад. У него нет сил, чтобы приподняться и помочь, электричество ласкает мышцы ануса импульсным массажем. Они обхватывают гладкую поверхность вибратора, словно не желают отпускать, и Кас снова вводит его обратно, точно упирая головку в простату. Их наверняка слышат соседи. Невозможно такое не услышать. Когда Кас повторяет этот прием, в голове Дина проносится мысль, что такую пытку удовольствием он вполне заслужил. Он уже не верит, что она закончится, поэтому когда на четвертый раз пробка все же покидает его тело, в голове пусто и звонко, а на губах только одно имя. — Кас! Наконец-то, его личные, абсолютные восемь дюймов счастья. Мышцы ануса непроизвольно сжимаются вокруг теплого, живого члена, и Дин чувствует себя заполненным, принадлежащим. От этого жарко, от этого горько, и когда Кас закидывает его ноги себе на плечи, Дин уже ничего не понимает в происходящем. Но ему нужно, чтобы Кас сейчас вколачивался в его тело жестко, грубо, не давая мгновения на передышку. Этот темп держит возбуждение на пике, в шаге от пропасти свободного падения, куда Дину так хочется сорваться. Ладонь Каса обхватывает его член, пальцами задевая чувствительные края головки, и Дина вздергивает над вершиной в невесомость. От собственного крика можно оглохнуть. Он сходит с ума. Теряет рассудок, цепляясь за восхищение в синих глазах. Скорей догадывается, чем чувствует, как из уретры выскальзывает катетер, еще чуть покусывая член электричеством. На живот обильно капает смазка, Кас ускоряется, трахает так размашисто, что тугие от электростимуляции мышцы ануса сокращаются чаще, чем Дин успевает чувствовать. Мир вокруг трещит по швам и больше не имеет смысла. Кастиэль перехватывает ноги Дина под коленями, упирает ему в плечи, раскрывая уже растраханную задницу еще больше. Его член больше не скользит мимо простаты, он упирается в нее при каждом движении, прежде чем пройти глубже, и Дин словно в тумане видит, как с его багровой головки срываются крупные белые капли спермы. Тело цепенеет, наступает ватная тишина, в которой о звуках напоминает только саднящее горло. Словно в замедленной съемке Дин ощущает, как яйца и простата сжимаются одновременно, выталкивая в член обжигающую порцию спермы. К моменту, как она лавой выплескивается на шею и грудь, в глазах Дина только светлая бесконечность, а в голове единственный смысл: — Кас!

***

Ароматный горячий шоколад согревает горло и глотать уже практически не больно. Дин с усмешкой смотрит на то, как Кас подворачивает под него теплый синий плед. У организма явно поехала крыша, и его теперь морозит, несмотря на теплую погоду за окном. — Прости. — Кастиэль ласково целует его в висок, и Дин поспешно поворачивает голову, чтобы поймать его губы своими. — Ты был восхитителен. — Все прекрасно, — сипит Дин. Голос он все же сорвал. — Но в следующий раз так — только через год. Он прижимается к Касу через плед. От него привычно пахнет красками, растворителем и домом. Дин украдкой оглядывает комнату. Она взрослела вместе с ним: сначала здесь стояла небольшая детская кровать, облепленная наклейками, потом отец привез свою старую кровать из родительского дома. Матрас только заменили. Она громко скрипела, и Дин с превеликим удовольствием выбросил ее, как только отец уехал в длительную командировку. Он два месяца спал на полу, прежде чем Джон вернулся. Вообще Дин собирался купить новую — он специально нашел работу в кафе возле школы, но отец отложенное конфисковал со словами «не бережешь старое, нечего новым морду баловать». От шкафа, которого Дин боялся в детстве, он так и не избавился. Шкаф питал к нему ту же искреннюю нелюбовь: регулярно кусался занозами и отдавливал пальцы незакрывающимися створками. Кас предлагал перетащить его куда-нибудь в другую комнату, но руки никак не доходили. Письменный стол в углу пылится уже несколько лет: в школе Дин делал за ним уроки только когда Джон был дома, в остальное время валяясь с тетрадями и книгами на полу. Хотя, чего скрывать, домашние задания он выполнял только когда знал, что вскоре отец может заглянуть в школу. Единственная причина, по которой стол до сих пор здесь — он напоминает о матери. Джон говорил, еще она за ним училась, и Дин уверен, что начерченная пентаграмма в правом углу — ее рук дело. Как они умудрились впихнуть сюда огромную двухспальную кровать, Дин до сих пор не понимает. Вообще они вполне могли бы занять и родительскую спальню: мама умерла, отец давно переехал в Техас, поближе к источникам заработка, Сэм учился в своем Стенфорде. Кас предложил однажды и вовсе дом продать, раз никому из Винчестеров он уже не нужен, и Дин потом неделю с ним не разговаривал. Все же, это уже был и их дом: из гаража и части гостиной получилась отличная мастерская, где Кас мог свободно творить. Дин поражался, с каким упорством он не бросал творчество, на которое не было ни времени, ни денег: работа медбрата в хосписе не слишком высоко оплачивалась. — ...ты же освободил следующую субботу? — Кастиэль поправляет плед на плечах Дина. Дин едва не вздрагивает, но вовремя успевает взять себя в руки. Выставка. Не первая, но на этот раз не в Лоуренсе, а в Канзасе. И не одной-двумя картинами в тематической сборной солянке, а персональная. — Я забил выходной, — лжет он, уткнувшись в кружку.

***

— Мы с парнями по пиву, и я вернусь, — обещает Дин, заводя мотор Импалы. Кас разрешающе машет рукой: — Обещай обратно приехать на такси. Кас всегда беспокоится. Обычно он выбирается с Дином на посиделки, если выдается время, но сегодня последний вечер перед выставкой. Сегодня ему не до того. К счастью, не до того. Импала послушно тормозит на парковке мотеля. Жаль, но Детке придется остаться здесь до понедельника. Сам Дин едет в Денвер, назначив смс-ке в телефоне время отправки на половину одиннадцатого: «Вызвали на монтаж. Больше некому. Я постараюсь быть в воскресенье. Прости».

***

В дорогом ресторане даже во время завтрака играет живая классическая музыка. Белые скатерти сияют чистотой, на керамических тарелках с вычурным золотым кантом красуется буженина с яйцом пашот и ароматным чесночным хлебом. Дин напоминает себе, что вилку положено держать в левой руке. У сидящего напротив Аластора орудовать ею получается куда ловчее. В этой компании неуютно. Дин мало разбирается в котировках, инвестициях и других высших материях. Впрочем, от него этого и не требуется. Ему прощают даже расстегнутую верхнюю пуговицу брендовой рубашки и темную метку засоса на шее, выглядывающую из расстегнутого воротника. Дин искренне надеется, что до понедельника он исчезнет или побледнеет до такой степени, что замазать тональным кремом не составит труда. — И все же я считаю, что деловые партнеры должны проводить иногда и свободное время вместе, — задумчиво произносит Кроули, прославившийся своими махинациями на бирже. — Ха! — Аластор отрывается от газеты. — С меня хватит твоей рожи на первых полосах! На барбекю этих людей не представить. Не будут же они прыгать в своих костюмах за двадцать тысяч долларов вокруг гриля. Или Аластор в туфлях для боулинга. Дин чуть не прыснул со смеху. Пришлось поспешно доставать вышитый платочек и делать вид, что чихнул. — Тебе кажется это смешным? — Жесткие пальцы с наигранной нежностью обхватывают его подбородок, заставляя повернуть голову. Дик Роман. Цепкий взгляд карих глаз, глубоких как озеро — а это сравнение Дин считает очень удачным — требует правды. — Ваша команда хорошо бы смотрелась в гребле, — язвит Дин, игриво дернув бровью. — Зачем тебе такая дерзкая сучка? — Аластор откладывает газету в сторону, но Роман делает вид, что не замечает вопроса: — Люблю твои выходки, — покровительственно улыбается он и коротко целует Дина в губы. Дин демонстративно облизывается, заставляя остальных поспешно отвернуться. — Обязательно это здесь было делать? — Кроули закатывает глаза и жестом подзывает официанта. Сейчас закончится завтрак, и Роман снова потащит Дина в постель. Как он говорит, это единственный для него способ сбросить напряжение. Конечно, владение синдикатом — напряжение немалое, но иногда Дину кажется, что такие выходные скорей способ устать, чем отдохнуть. — Моя секретарша назначит вам время и место, — обещает Роман, поднимаясь из-за стола. — Я тоже считаю, что совместный досуг нам бы не повредил.

***

Дин дремлет на заднем сидении шикарного Кадиллака Эскалэйд, пока Роман то работает на ноутбуке, то часами разговаривает по телефону. Все же этой компании миллионеров стоило выбраться куда-то поближе, например, в гольф-клуб в Денвере, который наверняка бы их не удовлетворил своим уровнем. Дину, впрочем, все равно: чем дольше они прогуляют по гладко выстриженным полям, тем меньше времени они проведут в гостинице. У Романа появилась очередная сумасшедшая идея опробовать фистинг, и Дину меньше всего на свете хотелось экспериментировать с экстремальным сексом. Хватит того, что этой ночью они вдоволь наигрались с отложенным оргазмом и теперь вся промежность ныла, измученная то сбруей, то анестезирующим кремом. — Приехали, — констатирует водитель, затормозив у высокого стеклянного здания. Дин ждет, пока Роман закроет ноутбук, отложит его в сторону и пройдется расческой по идеально уложенным волосам. Водитель выходит из машины, распахивает перед ним дверь, и только тогда Дин выбирается со своей стороны. Он привычно стоит возле Романа и старается не зевать, пока тот вынужденно дает короткое интервью узнавшей его журналистке. — ...считаю, что в бизнесе нельзя без чувства прекрасного. Его без современного искусства не развить. Сердце предательски ухает вниз. Они стоят на крыльце Канзасской Галереи. Той самой, где идет второй день выставки Кастиэля Новака. — Я плохо себя чувствую. — Дин дергает Романа за рукав, как только журналистка переключается на следующего гостя. — Поеду сразу в отель. — Не говори глупостей, — усмехается Роман. — Глаза блестят, здоровый цвет лица — все с тобой хорошо. Коллеги будут со своим эскортом, так что не позорь меня одиночеством. В первом зале Каса нет. Зато там и Кроули с длинноногой блондинкой в алом платье, и Аластор в компании молодого парня в зеленом стильном пиджаке. Дин молится, чтобы их компания была побольше: в толпе проще затеряться. Небо к молитвам глухо. Дин не слышит критичных разговоров возле себя: каждую картину он знает лично. Задумчивую девушку с букетом подсолнухов Кас писал пару месяцев, дважды начинал заново. И теперь она действительно выглядит задумчивой, внимательно смотрит с холста на проходящих мимо людей, обхватив кипу солнц тонкими, белыми руками. Жирный кот на подоконнике наслаждается альпийским пейзажем, и мало кто знает, что главное на этом холсте не кот и не пейзаж, а силуэт плюшевого зайца, угадывающийся в облаке над изумрудными горами. Игрушка до сих пор живет у них в гостиной, подаренная Касу умирающей от рака десятилетней пациенткой. Мистер Тампер. — Дин, — окликает его Роман. Он отрывается от пушистого силуэта облака и оборачивается на зов. На другом конце зала стоит Кас. Их взгляды сталкиваются, и Дин видит, как в голубых, усталых глазах загорается такой знакомый огонек радости. Чувствует, как внутри все сжимается от ужаса, когда требовательные пальцы Романа в очередной раз притягивают его за воротник рубашки. Он успевает заметить немой вопрос во взгляде Кастиэля прежде, чем Роман накрывает его губы своими. — О чем задумался? — не дождавшись взаимности, он треплет Дина по щеке. Слов нет. Словно и не было разрыва зрительного контакта. Но теперь взгляд Каса стеклянный, и Дин только по опыту угадывает в нем эмоции. Сердце стучит так, что уши закладывает. — А можно как-то поговорить с художником? — интересуется Кроули у работницы галереи в темно-синей форме. Роман увязывается за ним, и Дину приходится следовать через весь зал. Он видит, как подрагивают губы Кастиэля, но больше не может поймать взгляд. И пусть диалог происходит в полуметре от него, Дин не в силах расслышать и слова. Роман приобнимает его за плечо. От Дина не укрывается, как пальцы Кастиэля сжимаются в кулаки, и он поспешно прячет их в карманы брюк. Дин надеется, что сейчас они натреплются, и ему удастся перехватить Каса на пару фраз, но Роман его от себя так и не отпускает. Спустя час они едут в казино, где Роману решительно не везет. Перекинувшись с управляющим парой фраз, он жестом приказывает Дину следовать за ним. Приватная комната предназначена для самых дорогих гостей, и Роман, конечно же, входит в их число. Он раздраженно стаскивает с себя пиджак и падает на широкий кожаный диван: — Виски. Дин наливает ему полный стакан и бросает взгляд на наручные часы. Полночь. Выставка уже закрылась. Если последние три часа он уговаривал себя, что там им все равно поговорить не удастся, то теперь этого довода уже не было. — Мне нужно уехать. — Голос подводит и дрожит. Роман недоверчиво наклоняет голову: — В смысле? — Это важно. — Дин действительно в это верит. Впервые важнее, чем все, что попадалось в жизни. — Детка, мне казалось, наше свидание назначено до утра, — напоминает Роман, прихлебывая виски. — Прости. — Так, — Роман повышает голос, понимая, что Дин действительно сейчас уйдет. — Шаг за порог, и я вызову охрану. И не докажешь, что ничего не спер. Можно было бы рискнуть, вызови он полицию. Но в казино свои люди, и уж они-то успеют. Дин медленно присаживается на край ротангового стула. Роман долго сверлит его злым взглядом, словно пытаясь понять причину такой разительной перемены. Два часа назад его «друг» был бодр и весел, а теперь вдруг рвется с так давно назначенного свидания. Он недовольно щурится и закусывает нижнюю губу: — Раздевайся. Пальцы не слушаются. Пуговицы норовят выскользнуть, зацепиться за петли, ткань предательски мнется в руках и не желает складываться по нужным линиям. — Отсоси. Дин привычно расстегивает брюки Романа, парой движений губ приводит уже поднявшийся член в полную боевую готовность, проводит по головке языком. Нужно вести себя как обычно, но движения неловкие и медленные и, когда ладонь ложится на основание члена, Роман вдруг награждает его звонкой пощечиной: — Надоело с тобой нянькаться. На диван. Дин не понимает, чего он хочет, пока Роман жесткими направляющими движениями не укладывает его шеей на подлокотник так, чтобы голова чуть свисала с дивана. — Заебал, — шипит Роман, толкаясь в открытый рот. — Так он не может, так он не хочет. Как девчонка, блядь! Спазм скручивает глотку, и расслабить ее невозможно. Дыхание перехватывает, на глаза наворачиваются слезы. — Возьмешь, сука, весь возьмешь, — бормочет Роман, настойчиво проталкивая член Дину в горло, все сильнее сжимая пальцы на его голове. — Завел себе кого-то, да? Я тебе запрещаю, блядь, думать еще о ком-то здесь, понял? Когда ему, наконец, удается преодолеть сопротивление, он больше не церемонится, сразу выбирая быстрый темп. Тошнота подкатывает вверх по пищеводу, но Роману плевать. Он относится с охватившей Дина судороге как к чему-то не стоящему внимания, но все же стискивает пальцами сосок и выкручивает его вверх, царапая короткими ногтями: — Не отвлекайся, блядь. Боль оказывается сильнее рефлекса. Роману приходится отвлечься еще раза два, отчего соски Дина саднят, когда он насмешливо поливает их виски. Дин ерзает по мокрой коже. — Что, принцесса, неудобно? — зло интересуется Роман, загоняя член по самые яйца и одновременно оттягивая соски вверх. — Ничего, привыкнешь. Надолго его, правда, не хватает. Он изливается с рычанием и, дернувшись несколько раз, устало сдергивает Дина с дивана, занимая его место. — Ну вот, а то все как целка. Не хочу, не буду, — довольно усмехается он. — Не умею. Дин старается на него не смотреть. Его и без того тошнит, и голова кружится. Роман опирает ногу на его плечо: — Все ты умеешь. Все ты можешь. — Его взгляд падает на минибар. — Все ты будешь… Принеси-ка мне бутылку «Тасманского дождя». (прим. Tasmanian Rain - питьевая вода, собираемая из дождей в Тасманских лесах)

***

Таксист явно нервничает и смотрит в зеркало заднего вида слишком часто. Дин подтягивает воротник джинсовой куртки повыше, чтобы не было видно заляпанной кровью рубашки, и делает вид, что происходящее его не касается. Ему просто нужно добраться домой. Дальше уже не важно. Кас поймет. Должен понять. Дин не пытается подобрать слов: на месте видно будет. Дом встречает его ощущением бурной деятельности: повсюду коробки, и что-то подсказывает, что это вовсе не картины вернулись с выставки. — Я дома, — горло болит, но он заставляет себя сказать это громко. Кас появляется на лестнице с очередной коробкой в руках. Он быстро спускается вниз, оставляет ее на другой, побольше, что стоит на полу, и уходит в мастерскую, игнорируя Дина. — Кас… — он снова идет мимо, теперь уже с парой замытых палитр, которые укладывает к сложенному мольберту. — Кас, я должен был… Ты понимаешь? Кас останавливается на секунду, набирает воздуха в грудь, но все же закусывает губу и возвращается в мастерскую. Дин в отчаянии следует за ним: — У меня не было выбора. Ты слышишь? Я не хотел! — Кастиэль продолжает собираться, и Дин выхватывает у него из рук краски, отчаявшись привлечь внимание лишь словами. Они сталкиваются взглядом, и Кас вроде бы, наконец, слушает. — Отец прогорел. Он заложил дом и одолжил еще сумму у Дика, но ничего не получилось. Эти чертовы юристы из него душу чуть не вытрясли. Я смог договориться. Это лучше, чем если бы его арестовали за долги. Ты помнишь, у него уже был инсульт. Не второй раз, Кас. Я должен был! Кастиэль медленно моргает, словно каждое движение причиняет ему боль: — Ты должен был сказать мне, Дин. — И что бы ты сделал? — Дин разводит руками. — Продал бы почку? — Продал бы картины. Дин не может сдержать усмешки. Кас не догадывается, что мелочью за эту любительскую живопись не расплатишься. Он достает из кармана банковскую выписку: — Вот счет. В нем не закрыто больше половины, больше пятидесяти тысяч долларов, которые ему придется еще долго зарабатывать, встречаясь с Романом. Кас мельком пробегает взглядом по цифрам и выглядит удивленным. — Видишь, не хватило бы… — он не успевает договорить, как Кастиэль разворачивает перед ним лист бумаги с несколькими печатями: — Вот оценка некоторых. Дин не успевает разобраться, как в челюсть прилетает крепкий, неожиданно хорошо поставленный удар, от которого в глазах темнеет, и он теряет сознание.

***

— Дин, Дин! Голос Сэма Дин узнает в любой ситуации. Правда, он как-то совсем не вяжется со смутными воспоминаниями последних суток. Широкая ладонь брата треплет его по щекам, и Дин насилу открывает глаза. Солнце ломится в окно, и приходится щуриться, чтобы разобраться в происходящем. Это его комната. В ней ничего не изменилось: пыльный письменный стол, закрытый скрипучий шкаф. — Сэмми? — он приветственно улыбается. —Ты что здесь делаешь? Уроки прогуливаешь, да? — Что с тобой случилось? — Сэм выглядит встревоженным. — Кас позвонил, сказал, тебе нужен уход. Я примчался так быстро, как только смог. Кас… Дин резко садится на постели и давится стоном: располосованные накануне грудь и спина болят, а тугие повязки не дают нормально дышать. — Где он? — голос предательски хрипит. — Где Кас? — Дин… Сэм не может удержать его в постели. Матерясь и прихрамывая, Дин спускается в гостиную. Мистера Тампера нет. Нет шторы, отделявшей мастерскую от комнаты. Нет и самой мастерской: ни мольбертов, ни планшетов, ни запаха краски. На кухне не хватает одной-единственной кружки на столе, и та без нее кажется совсем пустой. Дин хватается за телефон, но бесстрастный голос отвечает, что “абонент недоступен”. Он наизусть набирает рабочий номер: когда Кас на смене, он всегда отключает мобильный. — Мистер Новак уволился сегодня утром, — отвечает приятный голос в трубке. Дин зло бросает ее в стену, и она разлетается на части. — Надо найти его, — бормочет он, направляясь к двери, и Сэм повисает на его руке всем весом: — Тебе нужно отлежаться! Тут одних таблеток на медицинский колледж хватит. Дин не хочет смотреть назначение. Ему нужно одеться, забрать Импалу со стоянки, а там уже по ходу разберется. Звонок в дверь заставляет его вырваться из цепких рук Сэма. Но на пороге только ошалевший курьер из службы доставки. — Распишитесь, — протягивает он лист бумаги, делая вид, что в замотанном в бинты Дине, стоящем на пороге в одних трусах, нет ничего особенного. — Получите. Он отдает тонкий конверт и широкую квадратную коробку. Пока Дин вскрывает письмо, Сэм возится с посылкой. Во вложении лишь банковская квитанция о полном погашении долга. В коробке картина. Дин улыбается сам себе с холста, в его искусно выписанных глазах зеленые, озорные искры, и солнечные лучи золотят взъерошенные волосы. Картина закончена, и каждая деталь в ней совершенна. Но только Дин помнит эскиз. Там их было двое.

***

Апрель в этом году на удивление теплый. Он поднимается паром с мокрой земли, и капот Импалы влажно блестит мелкими каплями под яркими лучами солнца. Дин сворачивает на проселочную дорогу, и машину начинает ощутимо потряхивать на ухабах. Адрес не близкий, но Дин надеется не заблудиться. Он старательно объезжает лужи, но вскоре хромированный радиатор уже забрызган грязью, и Дин перестает выбирать дорогу. Перед старым коттеджем есть сухая полянка, где Дин оставляет машину и поднимается на крыльцо. Сердце предательски пропускает удар прежде, чем он заносит руку для стука. За дверью слышатся размеренные неторопливые шаги. Щелчок дверного замка без обиняков и предосторожностей. Хозяин дома стоит на пороге, уткнувшись в книгу: — Как добрались? — он отрывается от страниц и сталкивается с Дином взглядом. — Ты?... Внутри все переворачивается, и слова даются с трудом: — Привет, Кас. Кастиэль несколько секунд всматривается Дину в глаза, а потом отступает, приглашая в дом: — Проходи. Здесь нет роскоши и какого-то мало-мальского комфорта: продавленный диван, скрипучие половицы, запылившийся и наверняка давно сломанный телевизор. Кас жестом предлагает Дину сесть, но тот так и остается в паре футов от двери. В ногах правды нет, но так мир кажется устойчивее. — Думал, ты меня на порог не пустишь, — усмехается Дин, обводя комнату взглядом. В воздухе коктейль из пыли и свежести: окна все нараспашку. В носу немного саднит от едких нот растворителя. Видимо, Кас продолжает творить. — Ты ехал сюда за сотни миль не для того, чтобы я закрыл перед тобой дверь, — рассудительно отвечает он. — Соврал, значит, моей ассистентке, что пишешь эссе в колледже о современном искусстве? — Упрямая Анна никак не хотела назначать ему встречу с художником Новаком. Дин названивал ей почти месяц. — И чего ты хочешь? — Поговорить. — Только слов нет. Начинать не с чего. Кас выжидающе поддерживает паузу. — Отец умер. — Мне жаль. — По тону чувствуется, что он не лжет. — Давно? — Полгода. Они никогда не ладили. Видели друг друга два раза в жизни и оба раза Дин был как между двух огней. Отец привык командовать в доме, Кас подчиняться не собирался. — Спасибо, что не дал случиться этому в тюремной больнице. Закрытый перед Романом долг стал своеобразным билетом на свободу из банковской кабалы. — Я сделал это не ради него. Но рад, что смог быть полезен. Голос Каса все еще спокоен, и Дин не может разобрать в нем эмоций. — Ты все еще злишься на меня? За Дика? — Нет. — Кастиэль снова прячет руки в карманы и на секунду отводит взгляд. Дин ему не верит: — Это была сделка, Кас. Я просто поступил так, как должен был. — Конечно, — его тон становится мягче. — Но если ты все сделал правильно, тогда зачем приехал? — Почему ты ушел? Этот вопрос не давал спать долгими ночами. Нет, у Дина был простой ответ, но сейчас, когда Кас его просто слушает, не споря и не возмущаясь, у него не получается свести все к этой банальной причине. Дин не изменял. Он очень хочет в это верить. Кастиэль глубоко вздыхает и делает круг по комнате. Он медленно покусывает губы, словно не давая себе высказаться. — Кас, — Дин не выдерживает через минуту молчания. — Он мне не нужен. И никогда не был. Только деньги. Прости. — Мне не за что тебя прощать. Ты сам сказал, что поступил «как должен был». — Кас останавливается напротив. — Ты ведь не меня предал. Ты себя предал. Предал и продал. — У меня не было выбора. Я должен был. Для нас... — В этом и проблема, Дин. Не было никакого «нас». Был ты и был я. Это было хорошо, но «мы» выглядит совсем по-другому. Он говорит так спокойно, что слова тяжелым грузом ложатся Дину на душу. — Что ты имеешь в виду? — он действительно не понимает. — Тебе в голову не пришло со мной поделиться. — Потому что это была не твоя проблема. Это семейное дело! — Вот. — Усмешка Кастиэля выглядит горькой. — Об этом я и говорю. Ваше семейное дело. Дину не хватает воздуха. Он так тяжело заходит в легкие, что начинает кружиться голова. Кас отворачивается и уходит на кухню, где уже свистит вскипевший чайник. Когда он возвращается, Дин все еще не может пошевелиться. — Ты голоден? Я вчера сварил спагетти. Дин кивает, не ощущая желудка. Голоден или нет, но ему нужно время, чтобы понять, как быть дальше. Лишняя секунда на раздумья сейчас на вес золота. Разговор больше не клеится: Кас занят книгами, а Дин все пытается заставить себя уйти. Но в этом чертовом разваливающемся коттедже почему-то больше дома, чем осталось в Лоуренсе. Последние полгода его не спасали даже любимые вещи. Когда Сэм разбил мамин кофейник, кухня и вовсе осиротела. Дину даже казалось, что она должна рухнуть. Дин позволяет себе прогуляться по дому: в соседней комнате мастерская, привычные мольберты, краски, на втором этаже единственная спальня и мансарда, а в ванной комнате допотопная ванна, серый умывальник и стиральная машина, на которую свалены вещи. Судя по синим штанам и льняной форменной футболке, Кас снова работает где-то в больнице. Теперь уже непонятно зачем. На улице темнеет, и Дин усилием воли заставляет себя пройти в прихожую. Кас отрывается от книги: — На этой дороге нет фонарей. Как ты поедешь? — У Детки есть фары. — Не рискуй. Оставайся. Дин уже открывает рот, что не собирается спать на этом несчастном диване, но вовремя успевает его закрыть. Это приглашение звучит совсем неожиданно, но отказаться сейчас выше его сил. Почему-то кажется, что за стенами этого дома все вдруг стало нереальным и рухнет, как только он закроет дверь с другой стороны. Кас отдает ему халат, тот самый, в который Дин заворачивался лишь раз, и проводит в ванную: — Здесь барахлит смеситель, поэтому будь осторожнее. — Он крутит старые вентили с заметным усилием, подставив руку под льющиеся с закрепленного душа струи. Шторка тонкая и обещает порваться под пальцами, когда Дин подтягивает ее так, чтобы вода не брызгала на пол. — Я справлюсь. — Он осторожно отстраняет Каса и сам настраивает температуру воды. Получается с трудом, и он тратит минут пять, пока струи не становятся приятно теплыми, а Кас все еще стоит на пороге ванной комнаты, задумчиво опершись плечом на дверной косяк. Дин чувствует этот усталый, нарочито отстраненный взгляд кожей. Ему стоит намекнуть на необходимость уединения. Между ними ничего больше нет. Дин глубоко вздыхает и стаскивает с себя футболку. Кастиэль не шевелится. Дин мысленно пожимает плечами и раздевается донага. — Хорошо зажило. Дин непроизвольно проводит ладонью по нескольким шрамам, оставшимся от той последней ночи: — Кто перевязывал. Он перешагивает бортик ванны и отворачивается лицом к стене, потому что внутри предательски тлеет огонек. Голоса Каса всегда было достаточно: его проникновенного тона, в котором можно искать любую эмоцию, какую самому захочется, его едва заметного акцента, его манеры чуть приподнимать интонацию к концу предложения с намеком то ли на удивление, то ли на похвалу. — Ты снова работаешь в госпитале? — Дин наливает шампунь на ладонь и вспенивает мыло в волосах. — Нет. Я снова в хосписе. — Зачем? — Дин никогда не задавал этот вопрос. — У них ведь нет шансов. — А потому они заслуживают сострадания. Заслуживают помощи и поддержки, людей, которые их понимают. Да, рак не ВИЧ, им не заразишься. Дин вздрагивает и прогоняет эти мысли прочь, энергично мотая головой. Кас словно слышит: — Тебя я тоже понимаю. Дин позволяет себе усмешку, благо за пеной и водой ее не видно. Он делает шаг в сторону, размазывает мыло по плечам, по спине, насколько хватает рук, и вдруг сталкивается ладонью с пальцами Каса, крепко держащими жесткую мочалку. Прикосновение прошибает током, дыхание останавливается. Колени грозят подкоситься, и Дин словно невзначай опирается ладонью на стену, позволяя мочалке скользить между лопаток. Его тянет обернуться, но он не шевелится: ни когда мочалка смещается на поясницу, которую он вполне мог бы оттереть сам, ни когда ее шершавый бок оглаживает ягодицы. В душе все сжимается в комок и превращается в пламя. Его тонкие языки растекаются под кожей: то ли это возбуждение плавит его изнутри, то ли вода льется чересчур горячая. Дин вдыхает полной грудью, надеясь успокоить рванувшие галопом мысли. Он не пьян, но ухватить хоть одну за хвост невозможно: они скачут, мелькают противоречивыми картинками, а когда Кас тянет за запястье, предлагая развернуться, Дин и вовсе закрывает глаза. Поймать взгляд сейчас означает подписать себе приговор. Кас медлит прежде, чем прикоснуться снова. То ли привычно любуется подтянутой фигурой, то ли его внимание привлекает набухший член. Но потом его движения вновь размерены и осторожны, хотя Дин и чувствует в них особую тщательность. Ни дюйма, ни полдюйма неотмытой от пота кожи. Он чуть приоткрывает глаза, но Кас сосредоточен на своем занятии. Почему-то в его взгляде видится сожаление. Когда он наклоняется, чтобы потереть ноги, Дин пытается отступить: — Не стоит, я могу и сам. Кастиэль усмехается и словно не слышит. Дину остается только принимать эту внезапную, совершенно неожиданную заботу. Они никогда так не делали. Душ всегда был личным пространством. Это вторжение и пугает, и возбуждает одновременно. Смывать мыло не хочется, но выбора нет. Кастиэль снимает халат с крючка и распахивает, помогая Дину накинуть его. Дин делает резкий полушаг назад, словно нечаянно прижимаясь к груди Кастиэля, и тот покровительственно заключает его плечи в объятия. — Кас… Почему нет ни одного подходящего слова? Дин не сопротивляется, когда Кастиэль поворачивает его голову к себе и накрывает его губы поцелуем. Они словно снова изучают друг друга, и Дин не чувствует разницы. Закрыть глаза — и снова все как раньше, снова дома, снова там, где больше ничто не имеет значения. Но на этот раз он осторожничает. Что, если после этого прикосновения, все так и останется? Вдруг это снова будут «они», но не «мы»? Как они добираются до спальни, он не запоминает. Как халат остается на полу вместе с вельветовыми брюками и домашней рубашкой — тоже. Все, что сейчас имеет значение — руки на его плечах, груди и животе, да член, потирающийся о сочащуюся смазкой головку. Дин едва хватает воздух носом: поцелуй глубокий, и отрываться он не собирается, даже если от этого будет зависеть его жизнь. Кровь стучит в голове набатом, пульс разносится в каждый уголок тела яркими всполохами, и Дин подкрашивает их током, что щекочет подушечки пальцев каждый раз, когда он проходится ими по спине и бицепсам Кастиэля. Больше. Он хочет больше. Дин подмахивает бедрами. Ловит ладонью член Каса и нежно проводит от головки к основанию. Пальцами левой руки теребит мгновенно затвердевшие от ласки соски и подается навстречу всем телом, когда Кас шумно выдыхает ему в рот. Это не прелюдия, это диалог. Тело слышит, и Дин не задумывается над ответами. Он хочет прикасаться чаще, не меньше, чем Кас прикасается к нему. Когда они, наконец, берут секундную передышку, чтобы добраться до тумбочки, Дин бросается к ней первым. Скользкие от смазки пальцы входят быстро, до самых костяшек, отчего Дин громко стонет, усилием воли удерживая себя на месте. Он отвык, и в коктейле ощущений непонятно, чего таки больше: легкой боли или острого удовольствия, прошивающего вдоль позвоночника. Кас снова целует его, лаская языком. Дин смыкает руки на его шее и не отпускает, пока не чувствует себя готовым к продолжению. Всю прелюдию он гладит пальцами взъерошенные темные волосы и боится кончить от затяжного поцелуя. Кастиэль входит медленно и не до конца. Дин решительно подмахивает бедрами, но Кас удерживает его, устроив ладони на тазовых косточках. “Не так сразу” — читается в его опьяневших от близости глазах. Дин пошло облизывает губы и расслабляется, позволяя ему двигаться на свое усмотрение. Кас смещает руки на бедра, оглаживает пальцами внутреннюю сторону. От этого прикосновения сразу хочется раскрыться больше. Удовольствие пронзает тело раз за разом, и Дин вцепляется в запястья Каса, ища в них опору. Он рухнет в оргазм словно в пропасть, если не найдет как удержаться. — Моя очередь, — шепчет он, прижимаясь к постели. Кас позволяет уложить себя на спину и оседлать бедра. — Дин, — его голос звучит предостерегающе, когда Дин направляет его член в себя. Дин молча целует его в губы. Гребанные восемь дюймов в этой позе еще нужно умудриться в себя уместить. Любимые восемь дюймов. Ощущение заполненности успокаивает и обжигает одновременно. Дин сжимает ягодицы, немного ерзает, устраиваясь поудобнее. Горячо. Он едва приподнимается на этом члене, чуть прогибает поясницу и насаживается снова. Крепкий ствол прижимается к простате, и в глазах искрят звезды. Голоса нет. Нет гравитации. Голова кружится, а в горле снова сухо от стонов. Дин видит, как Кас выгибается ему навстречу, сжимая пальцы на его бедрах до побелевших костяшек. Это пьянит. Это подстегивает оргазм, уже собравшийся у основания члена. Лишь небо знает, какими усилиями Дин удерживает себя на краю. Он не помнит, когда разрядка настигала бы их одновременно. Всегда сначала он, а потом уже Кас. Но не сегодня. Назавтра будут ныть все мышцы. Будет ныть глубоко растраханная задница. А пока Дин держит темп, старательно подмахивая бедрами, все больше отклоняясь назад. Кастиэль смотрит на него ошалелым взглядом, кусает пересохшие от удовольствия губы. Его влажная от пота грудь резко вздымается, когда он хватает воздух ртом. К ней хочется прижаться щекой и тереться, пропитываясь родным запахом. Дин ускоряется, когда Кас приподнимается ему навстречу. Он чувствует, как несколько резких движений спустя член внутри него ощутимо вздрагивает, внутри становится мокро, а Кас, наконец, позволяет себе ошалелый стон. Дина выкручивает от звука его голоса, он яростно насаживается на член, упирая ствол в простату, и кончает с тихим стоном, обильно выплескивая сперму Кастиэлю на живот. Когда утром солнце безжалостно заливает комнату ярким светом, их уже нет в постели. Дин чистит кабачки, Кастиэль задумчиво взбивает яйца. Окно нараспашку, и воздух пахнет зеленым лугом. — Я все еще не понимаю, — признается Дин, откладывая овощ на деревянную доску. Кастиэль позволяет себе легкую улыбку: — Как на работе? — Нормально, — привычно пожимает плечами Дин, а потом словно спохватывается. — Я уволился, когда отец умер. Сейчас занимаюсь его бизнесом, но вряд ли что-то получится. — Кастиэль оборачивается, вопросительно подняв бровь. — Я… я не слишком в этом разбираюсь. Наверное… Наверное его стоит продать, пока он хоть что-то стоит, и начать что-то другое. — Кас понимающе кивает, подходит ближе и подвигает табурет, словно приготовившись внимательно слушать. — Не представляю, что там с документами и… Дин чувствует, как ком подкатывает к горлу. Он не должен создавать проблемы, он должен их решать. Всегда должен был. Кастиэль переспрашивает: — И? Он едва заметно улыбается. Дин ловит его настроение. На душе впервые за долгое время легко, хоть ответ и дается с трудом: — Мне нужна помощь.