Маскарадные чудеса.

«И танцуем мы вместе во мраке реальности, в тусклом мерцании золотистых огней. Хрустальные люстры сияют, дрожат и тотчас срываются вниз — лишь осколки блестят. Шепот раздается над ухом, пелена застилает глаза. Хотим убежать, но нельзя! Настоящее преследует нас, оно падает, падает! Как те самые люстры… Крик оглушает. Тела растворяются, наши лица открыты. Все взаправду, не так ли? Это конец?..»

      — Все нереально.       — Я не верю тебе.

«Наши карнавальные маски исчезают в огне…»

Аккуратный и красивый почерк сразу привлекает внимание. Приглашение? Встреча с судьбой? Она не верит в судьбу и не верит в случайность. Мир грез остается красивой сказкой. Перед глазами лишь реальность, серая и простая, твердая и неразрушимая, как возвышающиеся над всей землей Великие Стены. Перед глазами лишь тонкий блокнот в красном переплете. Микаса кусает колпачок ручки и задумчиво смотрит на линии букв, старательно выведенные на новом чистом листе.

«А могут ли появиться трещины на стенах?»

Маленькие частички витают в воздухе, переплетаясь между собой, словно мерцающие за окном хлопья снега, словно разноцветные лепестки конфетти. Реальность раскалывается на кусочки, звонкий треск утопает в шелесте великолепных нарядов, сливается с чарующей мелодией торжества. Бал-маскарад — давно забытый мир грез, насыщенная яркими красками иллюзия. Радостный смех эхом отскакивает от стен замка, охваченные мягким светом фигуры плывут в общем потоке, кружат по всему залу, образуя вокруг себя блестящие волны. Сладкий цветочный аромат пронизывает тела, странные звуки наполняют пространство, завораживают и отдаляют от реальности каждого, кто оказался во власти маскарадных чудес. Бархатная карнавальная маска переливается тусклым блеском, черный шелк обрисовывает изящные линии и длинным шлейфом растекается по мрамору. Новый гость отдает пригласительное и взамен получает золотую ленточку.       — Цвет определит судьбу. Микаса шагает вперед. Но торжество остается позади. Кто-то, злорадно усмехаясь, дергает за тонкие ниточки — тело больше не слушается. Она медленно движется в такт собственной симфонии, звучащей где-то в глубине помутневшего сознания. Ее руки сами скользят по хрупким плечам и задевают расшитые серебром бретельки платья, опускают их до самых локтей, обнажая трепещущую от сбитого дыхания грудь. Коснувшись разгоряченной кожи, прохладная ткань собирается небольшой горкой у ног, и гостья замирает посреди окутанной ночным мраком спальни, ощущая на себе пристальный взгляд.

«Кукольные фигурки, снег за стеклом и огни торжества. Темный силуэт, выделяющийся на фоне остальных. Золото сверкает вдалеке, оно искушает…»

Призрачный блик отражается в зеркальных каплях, вместе с причудливой тенью скачет по скрытым лицам. Маски образуют сплошное пятно. Лица гостей — сплошное черное пятно без отблеска глаз. Микаса пытается разглядеть черты кавалеров, быстро сменяющих друг друга, но не может. Она понимает, что все это время толстая пленка покрывала их головы.

«Чужие»

Девушка отворачивается от безликого фантома, судорожно вздыхает, улавливая тихие шаги за спиной, и с тревожными мыслями оборачивается к новому партнеру. Темнота поглощает свет — бальный зал приобретает совсем иной облик. Настоящие маски сорваны, платье остается на полу. Гостья с уверенностью делает шаг навстречу судьбе. Она не прерывает зрительный контакт, смело смотрит в бездонные глаза и аккуратно вынимает из прически заколку, позволяя темным волосам едва коснуться плеч. Одна непокорная прядь падает на лоб, и Микаса, подняв руку, собирается убрать ее, открыть лицо…       — Оставь. Но останавливается. Облаченные в пышные наряды фигурки хаотично закружились в танце, а Микаса, ошеломленная и взволнованная, все стоит на месте, не в силах оторваться от черной карнавальной маски. Серебряные узоры обрамляют прорези, сверкают ледяным огоньком как серо-голубые глаза. Нет пугающего расплывчатого пятна, только спасительный блеск золотой ленты на руке кавалера.       — Леви? Она всегда узнает его, даже сквозь пьянящую маскарадную пелену. Тайны раскрыты, теперь ни одна малейшая деталь обнаженного тела не ускользнет от проницательного взгляда. Во время праздника он казался совершенно иным, затуманенным, даже неживым, но сейчас все по-другому. Необъяснимое чувство выжигает изнутри. Ленты опаляют запястья, и гости торжества упускают тот момент, когда те превращаются в нити, предназначенные для марионеток.       — Микаса. Микаса никогда бы не подумала, что собственное имя, произнесенное загадочным тоном, доведет до головокружения. Возможно, он знал свою судьбу, а может просто догадывался, что обладательницей золотого цвета станет именно та, которая уже связана с ним невидимым узелком. Не только фамилия объединяет Аккерманов, верно? Существует большее, поистине крепкое, неразрушимое, как выбеленные снегом Великие Стены, и они понимали это, но не придавали особого значения. Или присутствовал страх? Да, это действительно пугало. Попытка разорвать узел и разойтись по разным дорогам, создавая новый сценарий жизни, потерпела крах. Слишком поздно, занавес опустился. Они вместе. Маскарад одурманивает сознание, пробуждая сильное, таинственное чувство, и нечто будто вгрызается в плоть, разъедает изнутри, растворяется в крови. Все бесполезные преграды рухнули, дешевая игра подошла к своему завершению. Но вы можете и дальше следовать никчемным замыслам, отрицая судьбу, можете сойти с ума, принимая все за действительное, и даже почувствовать запах смерти. Чем больше вы сопротивляетесь, тем сильнее ощущается страх. А он манит, притягивает их… Зачем все усложнять? Зачем обманывать друг друга? Просто расслабьтесь и получайте удовольствие. Проявите хоть толику милосердия и продемонстрируйте свою настоящую сторону. Последнее, что видит Микаса — это тень улыбки и дьявольский огонек «мертвого» взгляда. Леви развязывает черный галстук и стягивает с рубашки.

«Это не может быть ложью, я вижу их. Вижу их лица, такие черные, прогнившие, с остатками бордовой слизи. Она вытекает через прорези масок. Частички отламываются и некоторые теряются в бесчисленных кружевах. Им будто содрали кожу: покачивающиеся на сосудах куски мяса, обнаженные десна с острыми, как у титанов, зубами, выпученные глазные яблоки, которые вот-вот вылетят наружу…»

Ее глаза скрыты плотной тканью, но она не останавливается. Микаса крепко сжимает ручку, что та едва не ломается, и яростно водит ею по чистым страницам блокнота, стирает бумагу до дыр, пытаясь оставить последние воспоминания.

«Гости с восхищением взирают на артистов, свободно парящих на мягких полотнах, смеются, радуются и одновременно выворачиваются наизнанку, насильно вырывая из своих легких темную жидкость. Все они исполняют безумный танец, лихорадочно отбивают ногами ритм невыносимой симфонии. Каждый нашел свою судьбу…»

      — Не шевелись. Низкий голос пронизан нотками нетерпения. Тяжелое дыхание обжигает, а скользящий по ушной раковине язык охлаждает. Воздух вылетает из легких под тихий, жалобный стон, ноги чуть подгибаются. Тьма. Кромешная тьма стоит перед лицом, и теперь любой звук, режущий повисшую тишину, возбуждает любопытство. Завывание холодного ветра за окном, треск горящих в камине поленьев и шаги, утонувшие в шорохе ковра. Бешеное биение сердца. Коснувшись ткани, Аккерман замирает.       — Я не разрешал тебе открывать глаза. Ее руки оказываются за спиной и толстый ремень стягивает запястья.

«Кто-то сверху дергает за нити. Боль душит нас. Бьется жилка на виске, ладонь сжимается на талии. Наши пальцы переплетаются. Все смеются, кружат, скользят… прямо по лужам?»

Она крепко прижимается к мужчине, будто он может раствориться в бесчисленных огоньках, водит свободной рукой по его плечу и впивается ногтями в ткань пиджака, склоняет голову к его шее и жмурит глаза. Ядовитое пламя терзает, разрывает на части, возвращая забытое чувство страха. Ее пугают неестественно плывущие стены замка, мелькающие черные точки и странные алые отблески, переливающиеся сначала в зеркалах, а затем под собственными ногами. Что-то вязкое прилипает к подошвам — за каждым шагом следует хлюпанье, мерзкое, громкое, кажется, громче самой музыки. Смех присутствующих уже не такой радостный, зловещие хрипы просачиваются в голосах. Микаса открывает глаза и с ужасом смотрит на Леви. Холоден, спокоен, невозмутим. Он не замечает происходящего вокруг, не видит ту самую адскую карусель из призрачных очертаний. Он словно не здесь, а далеко-далеко, в ином мире, где отсутствуют маскарадные огни. Но что-то, такое глубокое, искреннее, вынуждающее усомниться, на секунду появляется в ледяных глазах, когда Микаса пытается вырваться из объятий партнера. Она бьет кулаком в грудь, царапает ногтями ладонь на талии, шипит и умоляет остановиться, но Леви никак не реагирует, продолжая вести ее в сумасшедшем круговороте по несуществующим лужам. Она не посмеет сбежать.

«Все, назад дороги нет. Ты уже совершила ошибку, придя сюда. Мы ошиблись. Просто не делай этого. Как ты не понимаешь, что своими жалкими попытками сопротивляться ты только ухудшаешь положение?»

Слишком поздно. Оглушающий рев прокатился по всему залу.       — Все, что требуется от тебя… Учуяв сладкий запах страха, одержимый, голодный, с широко раскрытой окровавленной пастью мужчина бросается на пару.       — Это не сойти с ума. Время останавливается. Ее ноги скользят по темным лужам. Блестящей волной вздымается шлейф, выбившиеся из прически черные пряди бьют по лицу. Она даже не успевает опомниться, отличить иллюзию от реальности, как ее резко тянут в сторону, прижимают к твердому телу, спасая от острых когтей безумца. Это уже не гость торжества, не человек. Незнакомец поскальзывается на бордовой жидкости, падает, ударяясь головой о мрамор, образуя вокруг себя алый всплеск. Его фигура тлеет, растворяется. В воздухе мерцают искры.

«Не сойти с ума… Не сойти… с ума… Это невыносимо!»

Ручка ломается, чернила растекаются по исписанным листам блокнота, скрывая ценные слова-воспоминания. Девушка подскакивает с места, хватает книжку и, не боясь запачкаться, прижимает к расколотому сердцу. Ткань галстука сдавливает ее лицо. В тишине едва угадываются тихие всхлипы от собственного бессилия.

«Лучше видеть тьму, чем перекошенные лица монстров. Титанов?»

Руки обнимают дрожащее тело. Слова назойливо вертятся на языке, хочется сказать что-то важное, настоящее, но… Молчание. Крик комком застревает в горле. Женские ручки цепко хватаются за мужские плечи, как за спасательный круг, и черные фигуры, выжигая тесным контактом возведенные невидимые преграды, изящно уворачиваются от самой смерти. Одержимые гости смазываются в бесконечном потоке, блеск острых зубов отпечатывается в памяти яркой вспышкой. С каждым шагом отступает страх, легкое чувство охватывает сердце. Голодные монстры не могут поймать свою добычу.

«Прошу, не говори этого, не называй это проклятое слово. Это не может быть ложью…»

Глаза напоминают обтянутое грозовыми облаками небо, закаленный боями клинок, тонкую корку льда на водной глади. Ее больше нет, от нее остается лишь мимолетное видение. Лунный блик замирает на груди. Капля пота впитывается в ткань галстука, связанные за спиной руки сжимаются в кулаки. Микаса как маскарадный огонек, завораживает и отдаляет от реальности. Она как хрустальная фигурка, невероятно красивая, изысканная, открытая. Желанная. Настолько, что при случайном касании к чувствительной коже пересыхает во рту. Прохладные пальцы скользят вверх по горлу и останавливаются на приоткрытых губах. Дыхание опаляет, согревает, как и отражающаяся сладостной болью невинная девичья ласка.       — Аккерман, — растягивая каждую букву, шепчут ей в губы. Влажные, горячие прикосновения к острым ключицам вмиг затмевают тот нежный, почти невесомый поцелуй.       — Аккерман… — тягучим гулом доносится уже позади. Легкий звон в ушах. Тепло накрывает волной, широко расставленные женские ноги вновь подгибаются. Гостья, облизнув пересохшие губы, невольно дергается от предвкушения. Ее больше не тревожат маскарадные иллюзии, она больше не задается волнующим вопросом. Плевать на будущее. Плевать на возможные последствия. Ледяные стены давно пали, обнажив потаенные уголки сердца, и вряд ли уже можно что-то исправить или изменить. Разве можно потушить пробудившееся пламя? Даже если попытаться, приложить последнее усилие… Нет сил продолжать бессмысленное сражение. Их ждет крах. Судьба сверкает золотым цветом, судьба так велела. И не потому, что они носители одной фамилии. Простые восемь букв. Символы не имеют никакого значения. А вот скрывающееся внутри — да. Такое, что нельзя увидеть или услышать. Только почувствовать. Молчание преследует их, все важные слова испаряются в сознании. Им не нужно говорить, ведь действия отражают истинные эмоции и желания. Липкая испарина на лбу. Мелкая дрожь, прерывистый вдох, болезненная пульсация внизу живота. Пылающие алые следы на шее и плечах. Плавно опускающаяся на обнаженную спину ладонь. Скользит вдоль лопаток, поглаживает, слегка надавливает на позвоночник.       — Наклонись. Сознание вырисовывает в темноте размытые пятна. Короткие пряди мягко касаются покрасневшего лица. Микаса, ощущая на талии руки Леви, послушно наклоняется вперед. Благо ей не позволяют увидеть собственное положение, слишком непристойное для порядочной дамы. Плавное движение бедрами — ткань мужских брюк слегка натирает кожу, — а затем резкий, неожиданный удар ладони по ягодицам, что разом выбивает весь воздух вместе с навязчивыми образами. Хриплое шипение оглушает стон, боль растекается по мышцам и пронизывает скованные запястья. Мужчина тянет за ремень, заставляя девушку выпрямить спину, а потом выгнуться назад. И как тут не сойти с ума?.. Скользящее по мрамору алое сияние и причудливые силуэты гостей бала-маскарада. Темные, грязные, остро пахнущие смрадом лужи с блестящими частичками. Голодные монстры лихорадочно летают по залу и звучно клацают зубами, выискивая тот сладостный, до головокружения дразнящий аромат. Переливающиеся металлическим блеском когти проносятся перед глазами, и обрывочные, не совсем приятные воспоминания впиваются в голову, будто лезвие меча в уязвимое место ненасытного чудовища. Гигантские мясистые ладони, сжимающие маленькое тельце до хруста костей. Хлынувшая горячим фонтаном зловонная жижа. До безобразия изодранная, испещренная темными полосами плоть с выглядывающими заостренными кончиками, оторванные с мясом губы и плавно покачивающиеся от легкого ветра нити. Тонкая струя обрисовывает контур потухшего глаза, заполняя небольшие впадинки и застывая в уголке. Мерцает красная слеза… Когда-нибудь все будет по-другому. Погаснут огоньки, долгожданная тишина поглотит пространство. Мертвые испарятся, оставив на память лишь красивые карнавальные маски, а Великие Стены рухнут, как невидимые преграды, и начнется новый, ничем не пугающий день. Утренний туман будет обволакивать еще сонную землю, будет приятно шелестеть трава и зеленая листва деревьев… А пока кружат снежинки за окном, пока нечто таинственное растекается по сосудам, они будут нестись в потоке иллюзий под чарующую мелодию. Воздух пропитан вонью сгнившего мяса, монстры содрогаются в мучительной агонии, падают, задевая когтями воздушный шлейф платья, и разлетаются на мелкие, завораживающие холодным блеском крупицы. Завораживает и цветочный аромат духов, слабо исходящий от женского тела, легкая острота цитруса и теплый дымок ладана. Каждое мимолетное касание, каждое движение и каждый томный вздох. Стеклянный взгляд, за которым скрывается неистовая жажда. Одной рукой Леви тянет темные локоны, а другой скользит вниз по бархатистой коже, собирая влагу. Ключицы, талия, бедра. Поднимается обратно и осторожно проводит пальцем по линиям груди, смело сжимает плоть, отчего с девичьих уст слетает болезненный стон. Он губами касается алого пятна на плече и жмурит глаза, пытаясь сдержать терзающий изнутри голод. Но зачем? Все уже давно покатилось к черту. Рваное дыхание обжигает. Она искушает. Нет сил сопротивляться, их больше не осталось. Внезапная слабость охватывает тело, Микаса падает в объятия Леви, судорожно ловит ртом воздух, ощущая, как он, придерживая за бедра, с жадностью приникает к шее, оставляя на коже еще больше обжигающих меток. Ее вновь дергают за запястья, тянут в полную неизвестность, и она неуклюже перебирает ногами, куда-то идет и, наткнувшись на загадочный предмет, резко падает на спину, прямо на связанные руки, на прохладную ткань одеяла. Острая боль пронзает мышцы, щелчки застежек раздаются сквозь шум в ушах. Шорох — на ковер падает одежда. Тихий скрип кровати — мужчина замирает над беззащитной девушкой. Прекрасна… Как же она прекрасна. Окутанная ночным мраком и прозрачной вуалью из призрачных образов, с легким румянцем на щеках, с манящими ярко-красными губами. С карнавальной маской на лице. Микаса тянет за собой разорванный, пропитанный кровью черный шелк, следует за своим кавалером и с восхищением смотрит ему в глаза, растягивая губы в «мертвой» улыбке. На запястьях мелькает тень тонких нитей. Танцоры не могут свободно парить в небе без воздушного полотна. Они же не могут двигаться без чужой помощи.

«И танцуем мы вместе во мраке иллюзий, среди бесконечных черных огней. Их лица разбиты. Наши, кажется, тоже. Реальность пробивается через ткань… Наша проклятая реальность просачивается бурой кровью, кусками тех, кто рано покинул этот мир, и мы отворачиваемся, хотим забыть ее… Нельзя»

Стук каблука утопает в хлюпанье мокрого мяса, ужасающий вопль одержимой толпы — в громе могучих аккордов. Удар падающего тела, хруст черепа, последний вздох умирающего фантома. Кровожадная улыбка под черной пленкой и секундная вспышка — поднимается вихрь пепельного конфетти. Крупицы оседают на темные волосы, переливаются, сияют, как дрожащие хрустальные люстры. Он ведет ладонью по россыпи серебристых камней, ощущая под шелком изящный изгиб тела. Она едва прикасается к сухим губам, проводит кончиком пальца от одного уголка к другому, чувствуя робкий поцелуй. Три шага навстречу судьбе, короткий взмах руки и гордо вскинутая голова. Учащенное дыхание и морозный орнамент в глазах. Вспышка. Вместо карнавальных масок появляется ткань, плотно скрывающая красивое безобразие. Два шага в пугающую чернильную пустоту, повторный взмах руки и крепкие объятия.

«Все взаправду, не так ли?»

      — Нереально.       — Я не… не верю тебе.

«Прошу, никогда не говори это слово…»

В ночном мраке невинные поцелуи и неспешные движения перерастают в жгучую, грубоватую ласку. От страха не остается и следа, невообразимое удовольствие пронзает острым лезвием, затмевая искаженную чудесами реальность. Ложь, вымысел… Как можно говорить такое? Сладостное томление, невыносимая пульсация. Жаркое пламя, терзающее сердце. Холодное полотно снизу и горячее тело сверху. Разве это обман? Если из уст мужчины вновь вырвется проклятое слово, фраза, способная в один миг восстановить разрушенное, то она… А что она сделает? Просто убежит, оставив ночь торжества позади? Чей-то смех, ехидный, зловещий, раздается над ухом. Никаких слов, с уст слетает лишь тихое рычание. Нереально, стучит в висках, простая игра воображения. Но вот ладони, стискивающие нежную кожу до темных пятен, и сухие губы, скользящие вдоль позвоночника, вырывают из пелены забытья, напоминая — все более, чем реально. Линии дразнящих поцелуев на бедрах и пылающие следы зубов на ягодицах. Это не может быть иллюзией. Девушка отчаянно пытается подавить свои эмоции, но стоит ей ощутить влажный кончик языка и новый укус, как она тут же выгибается под сильными, умелыми руками, издав протяжный стон — слишком неподобающе для настоящей леди. Самодовольная усмешка касается слуха, выжигая последние капли терпения. Невыносимо. Стук каблуков и плавное кружение в черном блеске. Глухой рык и нетерпеливое движение. Скрежет растворяющихся когтей и звон хрустальных льдинок.

«Вспышка — искры летят. Люстры сияют, дрожат… Время чудес подходит к концу. Всем тяжело расставаться, но только не нам. Нас ждет конец»

Она судорожно дергает связанными руками, и он тянется к ней, оставляет на хрупком плече невесомый поцелуй и щелкает застежкой ремня, помогая ей освободиться. Алые ленточки обвивают запястья, боль растворяется в жилах. Тонкие нити мерцают, колыхаются в воздухе, как белоснежные полосы ткани, и с новой вспышкой холодных частиц опускаются вниз, освобождая из плена уже гостей торжества. Мягкая вуаль из цветов и ладана — так пахнет свобода. Микаса быстро выскальзывает из крепкой хватки Леви, торопливо поднимается с прохладных простыней и, обернувшись к судьбе лицом, срывает плотную повязку. Там, в тусклом отблеске огней, во мраке причудливых, несуществующих теней, они срывают друг другу карнавальные маски, повязки, что скрывали настоящую реальность. Бурая кровь брызжет из глубоких трещин, стекает по стенам замка густыми струйками. Это все их реальность, такая же черная и жестокая, как они сами. Титаны покачиваются на глади болотной гнили, гости оказываются в темной пучине, а артисты, свободно парящие артисты… Их фигуры разбиваются. Но весь алый вихрь будто остается позади, где-то там, в отражении зеркал, и Микаса ничего не замечает. Она не оглядывается, не поворачивается, а просто стоит посреди липкой лужи и ласково проводит ладонью по щеке кавалера. Их взор открыт, их лица открыты. Пустым и мертвым остается взгляд, но не улыбка, что мелькает на устах. Теплое свечение пламени окутывает обнаженные тела, лунный блик застывает на очертаниях. Тонкие пальцы сжимаются на плечах, ногти слегка царапают кожу, и тяжелый выдох рассеивается в стоне. Она обхватывает ногами его твердый торс, крепко прижимает к себе, ощущая легкое трение влажной кожи, и с жадностью впивается в бледные губы, больно кусает, осторожно касается кончиком языка, пытаясь найти в глубоком поцелуе спасение, унять внутренний жар в быстрых взмахах и рваных движениях. Карнавальные маски соскальзывают из рук и мокрым шлепком падают на пол. Она тянется к нему, не отрываясь от стеклянных узоров, судорожно вздыхает и невинно приникает к его губам, улыбается сквозь поцелуй, когда его ладони плавно опускаются на талию. Хрусталь дрожит, сияет, как танцующие за окном белые искры, и ливнем обрушивается на гостей торжества. Одержимые несутся по грязному полу, оставляя железными когтями глубокие полосы, жалобно ревут и с головой погружаются в вязкую кровь, бесследно исчезают вместе с нарядными фигурками. Черный шелк вздымается ввысь. Слабость опутывает липкой паутиной, и женское тело падает, падает в прекрасную маскарадную бездну, в гущу вырвавшихся наружу кошмаров. Алая слеза скользит по щеке, всплеск ореолом кружит над головой — он падает вместе с ней. Леви замирает, его учащенное дыхание растворяется в тишине, и Микаса, прижимая к груди исписанный от корки до корки блокнот, устремляет затуманенный взор на падающие хрустальные люстры. Черное пятно расползается в глазах, в сознании играют последние аккорды симфонии. Темнота. Снег красиво кружит за стеклом, оседая на металлические выступы. Треск пламени и шорох одеяла просачиваются сквозь полудрему. Микаса словно освобождается от страшного сна, ее голову сдавливает пульсирующая боль, а на запястьях горят алые полоски. Она видит его, его тень, охваченную золотистым сиянием, исходящим от камина. Леви сидит в кресле и задумчиво смотрит на колыхающиеся языки огня, сжимая в руках тускло сверкающие предметы. Один взмах — карнавальные маски исчезают в огне. Он поднимается с места, не спеша направляется к ней, и багровый отблеск играет на обнаженном теле. Серо-голубые глаза остаются холодными, но что-то, такое живое, настоящее, все же проскальзывает в них. Больше нет чарующей вуали.       — Скажи мне, — умоляет Микаса, напряженно вглядываясь в лицо Аккермана, — пожалуйста, скажи. Все было взаправду? Леви смотрит на нее, долго, неотрывно, будто обдумывая свои слова.       — Все было нереальным. Ответ как гром, как громкий аккорд невыносимой мелодии. Это не то, что она желала услышать.       — Я верю тебе. Ложь, обман. Сердце сжимается. Может, так будет лучше? Настоящий ответ останется во мраке огней торжества вместе с плывущими зеркалами и сиянием алых луж. Просто забудь, забудь все то, что случилось этой ночью, прими это за иллюзию. Красивую, красочную, нереальную… Микаса никогда не узнает. И больше никогда не увидит пугающую черную тень. Но что-то черное все же мелькает в ворохе пепла... Блокнот с ценными записями бесследно исчезает в огне.