О корнях и бутонах

Тсунаёши-кун похож на маленького мальчика, хрупкого и трусливого оленёнка, загнанного в капкан. Вот нога почти переломлена зубьями этого самого капкана, вот кровь заливает землю и металл, вот жалобный плач и слёзы, стекающие в кровь и землю. Оленёнок, наивный ребёнок, откуда-то знающий правила грязного-грязного мира вокруг него. Такой светлый и вроде бы счастливый, а вот не верится что-то, что терновый венец не жмёт и не ранит. Совершенно не верится. Бьякуран отставляет бокал в сторону, оглаживает кончиками пальцев ножку, смотрит на Десятого из-под ресниц. Смеяться и плакать хочется одновременно, честное слово.

Кому ты улыбаешься, Тсунаёши-кун? Знаешь ли ты, чьей рукой подписываются приказы на устранение, чей язык причастен к этим самым приказам? По чьей вине страдают люди, твои в том числе.

На губы сама собой наползает усмешка. Уголки рта дёргаются, подавлять этот порыв нет ни единого желания. Пусть, сейчас не обязательно поддерживать образ паиньки во плоти, эта роль отводится всё тому же Десятому, улыбающемуся и губами, и глазами, и всей своей наивной душой наверняка. Весь такой искренний и честный до тошноты. Улыбается, пожимает руки и болтает, смущённо тупит глазки и ресницами так отвратительно хлопает. Весь он отвратителен в своей миловидной доверчивости. Интересно. Бьякуран подпирает щёку костяшками, расслабленно наблюдает за Десятым издалека. Интересно, а правда, что у него Интуиция настолько хороша, что он почти видит будущее? Как Юни-чан? Снова ухмылка ложится на губы, отрепетированное спокойное выражение лица тут же сменяется чем-то жутким, зловещим. Короткий взгляд Десятого подобен пуле. Кислотно-жёлтые, без зрачка, без единого на него намёка. Из-под ресниц глянул и тут же вернулся в норму. Улыбнулся собеседнику, что-то прошептал ему в извинение, крепко пожал руку и поклонился, будто прислуга какая-то. Бьякуран хмыкнул и задумчиво приподнял бровь, разглядывая подходящего к нему подростка. Мальчика, правильней будет сказать. — Мы не знакомы? — мягко говорит он, чуть кланяется, едва-едва. Обозначает приветствие, хотя рук не тянет, глядит открыто и приветливо. До тошноты.

Не в этой жизни, Тсунаёши-кун.

Бьякуран в кои-то веки подавляет усмешку, пытается улыбнуться так сладко, как только умеет. — Кто в наше время не знает Вонголу Дечимо, — ирония проскальзывает в голос. Но Десятый не в обиде, он уловил иронию, ответил понимающей усмешкой, захватившей контроль лицом на пару мгновений. Короткий срок, но достаточный для того, кто умеет смотреть и подмечать. Бьякуран умел, без сомнений. Впрочем, вербально Савада отвечать не стал. Лишь спустя секунд двадцать соизволил сказать: — Тем не менее, Вашего имени я не знаю. Мягко и неукоснительно вежливо, с малюсенькой шпилькой, замаскированной милым бантиком. Булавка для нашейного платка, которая может впиться в глотку при правильном ударе. Бьякуран знал точно — Вонгола умеет это, бить под правильным углом, оставаясь чистеньким перед всеми и неумолимо тошнотворным в своей честности. От себя не сбежать, от кошмаров не закрыться. От того, что пожирает изнутри и непременно сожрёт, вопрос лишь во времени. С болезнями как-то переговоров о сроках обычно не ведётся, с психологическими — в особенности. — О, откуда этот игривый тон? — весело фыркает Бьякуран. С довольством отмечает изумление на мальчишеском лице. Савада несколько растерян, плохо контролирует лицо. Впрочем, отыгрывать искренность у него получается куда как лучше, чем невозмутимость. Джессо улыбается приторно-сладко, отчего у собеседников обычно зубы сводит. У Савады — нет. Дечимо только заинтересован и смущён, никак не раздражён. В отличие от самого Бьякурана. Раздражение… оно рождается в груди от этой невинности, от искренности и неподдельности — наигранной, стопроцентно наигранной. — О чём Вы? — звучит растерянно, Савада даже немного отступает на малюсенький шажок назад. Усмешка Бьякурана обращается хищным оскалом. — О, откинь эту свою робость, Тсу-на-ё-ши-кун, — тянет он, закидывая ногу на ногу, кулак соскальзывает с щёки и расслабленно ложится на бедро, вторая рука подхватывает бокал, взбалтывать шампанское. Пузыри тут же лопаются, шипят и искрятся. Тошнотворный спиртовой запах бьёт по чувствительному носу, но Бьякуран ни единой мышце на лице не позволил дёрнуться. — Я последний человек, перед которым тебе надо отыгрывать, — Бьякуран прервался, указав бокалом на Десятого, — вот это вот. — Вот это? — прозвучало холодно, с мрачным весельем. Тсунаёши холодно усмехнулся, как не позволял себе делать за этот вечер ещё ни разу. Разве что Мукуро, которого надо было как-то урезонить, а не то разошёлся бы. — Именно, Тсунаёши-кун, — с весельем Бьякуран взбалтывает шампанское и снова отставляет в сторону, даже губами его не коснувшись, не то чтобы попробовав на язык. Вкус дерьмовый, если не хуже — Бьякуран ненавидел шампанское. — Я знаю, на что способны люди, что скрыто за их лживыми улыбками. Поверь на слово, Тсунаёши-кун, — он переходит на вкрадчивый шёпот, неотрывно смотрит на Десятого, — я знаю всё. Незамедлительно следует ровное: — Верю. Взгляд открытый, тёмный, как беспросветная бездна и притягательный, как отборные сорта вин. В чём уж точно Бьякуран разбирался, так это в людском дерьме и вине. — И всё же, — настойчиво напоминает Савада всё с той же мягкостью. Смотрит открыто и честно, с искренним интересом. Это уже начинает бесить. — Вы моё имя знаете, а я Ваше — нет. Несправедливо, не думаете? Савада младше всего на пару лет, а ведёт себя с ним, как с собственным отчимом — вежливо, немного отстранённо, но настойчиво в том, что касается его свобод. Хо-о-о, так характер всё же есть. Бьякуран ухмыляется, в открытую насмехается, не предлагает даже присесть, не допускает мысли о том, чтобы встать. Пусть Савада и смотрит сверху вниз, в положении он ниже, вынужден стоять и проявлять своё волнение куда как отчётливее, нежели будь они на одном уровне. — Бьякуран Джессо, — спустя томительных две минуты, Бьякуран специально отсчитывал, внимательно разглядывая Десятого и запоминая все детали, позволяя в ответ изучать себя. Рубашка матово-чёрная, пиджак кремово-белый, такой же галстук, немного ослабленный в узле у горла. Брюки в тон пиджаку, светлые, с отглаженными стрелками, даже не помятые. Волосы растрёпанные, уложить их не составило бы труда, но этого не сделали. Тёмные, с рыжиной, концы выгорели и просветлели, но не настолько сильно, чтобы тут же бросаться в глаза. Лицо, как и подобает полукровкам, у него нетипичное, подогнать не получится ни под японца, ни под итальянца, чуть сплющено, остро и хищно, мягко и невинно. Нос вздёрнутый, губы пухлые, глаза тёмные и холодные, взгляд проницательный, настороженный. Но улыбается, несильно, будто бы робко, но отчего-то бесит. Действительно бесит. Купиться на его мнимую хрупкость и беззащитность не составит труда. Кто угодно купится — не Бьякуран. — Приятно познакомиться, — снова кланяется, прячет на мгновение глаза и, не до конца разогнувшись, снова поднимает их. Смотрит серьёзно, уже кислотно-жёлтыми и хищными. На губах всё та же усмешка. Бьякуран ухмыляется уголком губ, откидывает голову в кресле и тихо смеётся. Савада растерянно поднимает брови, с его лица сползает улыбка. — Брось, Тсунаёши-кун. Завираться — ай-яй-яй. Савада чуть наклоняет голову вбок, приподнимает одну бровь и неукоризненно вежливо улыбается. Но смотрит… смотрит остро, с любопытством. — Я лгу? — простодушно интересуется он. Бьякуран на миг теряет картинное благодушие. Резким взглядом обжигает чужое лицо, но Савада хоть бы почесался — не дёрнулся даже. Любопытство и открытый интерес, будто его только это волнует, что о нём думает Бьякуран Джессо, босс вражеской почти семьи. — Без продыху, — елейно пропел Бьякуран, призывая себя к спокойствию. Этот… этот-! Он бесил одним фактом своего существования. Сейчас, в данный момент, в будущем и прошлом, в других мирах. Одним только этим. — Правда? — со странным весельем протянул в ответ Савада. Подошёл ближе, улыбнулся острее и тоньше, чуть прищурил кислотно-жёлтые глаза. Эдакий посыл на будущее, предупреждение, что опасность может быть даже под белым и мягким пухом. — Ты так юн, Тсунаёши-кун, — вдруг нараспев протянул Бьякуран, откидываясь в кресле, смерил того пристальным взглядом. — Многое приходит только с возрастом, — со знанием дела закончил он. Савада ухмыльнулся как-то злорадно, хлопнул ресницами и приторно-вежливо бросил: — Маразм? Джессо не смог не усмехнуться. — В том числе, — спокойнее ожидаемого произнёс он. — Хочешь… расскажу кое-что? Поделюсь, так сказать, — Бьякуран сел прямо, расправил плечи и взмахнул ладонью, — опытом. Савада пожал плечами, равнодушно поглядел на него и опустился в соседнее кресло по левую руку от Джессо. Закинул ногу на ногу, оправил складки и приготовился слушать. Весь такой правильный и острый на язык, когда ситуация позволяет. Бьякуран лишний раз убедился в том, насколько всё вокруг сильно поросло потайными дверцами, ведущими в скрытые комнаты истинной личности. Кто из всех присутствующих был честен настолько же, насколько Савада? И двуличен при всём при этом так же, как он? Усмешка легла на губы, исказила лицо лисьими чертами, хотя, скорее, змеиными. Белые змеи вроде приносят удачу? Бьякуран сеет смуту и боль. — Знаешь, Тсунаёши-кун, мир так забавно устроен. Всё взаимосвязано, переплетено и создано по аналогиям. Взять, например, людей и… — Джессо задумчиво посмотрел на соединённые кончиками пальцев ладони, — цветы, да цветы, — бросил взгляд на приподнявшего бровь Саваду. — Хрупкие нежные лепестки, тонкий стебель и такой короткий им отмерен срок. А знаешь, что в этом забавнее всего? Знаешь? — Может, — осторожно предположил Десятый, отстукивая пальцем одному ему известный ритм по локтю, — дело в том, что всем нравится только то, что им по душе? Я имею в виду, — тут же исправился он, пожимая плечом, — капризны в чём-то, не терпят плохого отношения? Бьякуран дёрнул уголком губы. Не терпят, никто не терпит, но только у кого-то хватает смелости высказать претензии, а кто-то так и продолжает чахнуть в тени и жариться под палящим солнцем. — Природа устроила так, — говорит он, — что всё рождается из хаоса и разрушения. Вот и цветы растут на хаосе и разрушениях, — со странным умиротворением закончил Джессо. Нестерпимо захотелось промочить горло, но, к сожалению, поблизости не было видно ни одного официанта. Потому Бьякуран остро улыбнулся и продолжил: — Чем больше дерьма в их корнях, тем прекраснее бутоны. Так устроен этот мир. — Этот? — почему-то Савада зацепился за это слово, аж приподнялся с места. Смотрел пристально и цепко, будто нашёл то, что давно пытался отыскать.

Есть другие, Тсунаёши-кун. Но тебе знать о них не следует. Для твоего же блага. Или твоей Семьи. Незнание — тьма, и тебе бы оставаться в ней, пока не сгоришь. В ночи огонь горит ярче, не знал?

Вслух Бьякуран ничего не говорит, только многозначительно улыбается, Савада улыбается ему в ответ. Вдруг спрашивает с искренним любопытством то, отчего волосы на голове шевелиться начинают, а смех раздирает горло. — Сколько же всего в Ваших корнях? Это был самый дурной комплимент - оскорбление - в его жизни.