Десятая штольня

— Олег, а вы, наверное, много историй знаете? — Алена игриво улыбнулась из-под обесцвеченной челки. В свете костра она казалась рыжей, отблески играли на крупных кольцах, которых у нее только на указательном пальце было аж три штуки. Заебись туристка! Серьги в ладонь, волосы до жопы и розовые брючки. Истории ей понадобились, как же. Да она тупо его клеит! Данька закатил глаза, но Олег не заметил, он улыбался этой дуре Алене. И Светочке улыбался. И Рите, которая крутая, конечно, но все равно шла бы она нафиг. Очень Олежка у нас вежливый. Данька опасливо отхлебнул чай из железной кружки, не помогло — жесткая ветка немедленно ткнулась ему в губу. Чего они в этот чай накидали? Фу, похоже на “травки”, которыми его мама в детстве пичкала. Потом-то Данька эти полезные чаи пресек, нафиг надо вонючую дрянь пить. И нате-здрасьте, у него снова в кружке сено! Почему все тетки, вырвавшись на природу, начинают воображать себя великими знахарками? Где нормальный чай? — Я знаю прекрасную легенду! — зычно возвестил Витас, он же Виталий Сергеевич. — Про Черного Альпиниста! Готовы? — Да кто про него не знает, — проворчал Данька, выковыривая из кружки траву. — Два мужика не поделили бабу, один другого грохнул... — Даньчик! — Светочка принялась гладить его по руке. — Ну не надо, давай по-нормальному! Я вот не знаю ничего про Черного Альпиниста, мне интересно. Тут все загалдели, что они тоже не знают, и Данька решил заткнуться. — Есть три версии этой истории! — Витас со значением поднял пухлый палец. Он все делал со значением и потому ужасно медленно. — Про двух друзей, которые влюбились в одну девушку, версия слишком банальная. Я расскажу вам свою любимую. Однажды группа туристов отправилась в горный поход. Это были молодые, неопытные туристы. Они не знали, что нельзя ставить палатку на берегу горной реки. Только они уснули, пошел сильный дождь. Река превратилась в ревущий поток! Да уж, рассказчик из Витаса как из творога бомба. Чтобы зря не беситься, Данька встал и занялся дровами — ну, тем, что натаскали, ветки одни, какой тут нормальный костер… Зато ломание сушняка о колено отвлекало от желания придать Витасу ускорения хорошим поджопником, и Данька отдался этому занятию целиком. — Палатки смыло! Рюкзаки унесло течением! Все ужасно промокли и были испуганы. Им пришлось разделиться. Одни собирали и сушили вещи, другие искали рюкзаки. А один юноша решил вернуться в село, которое они проходили накануне, и принести еды, — Витас трагически помолчал, хотя страшными в этой истории пока что были только его очки, они отблескивали алым и это смотрелось реально жутко. — Все остальные занимались своими делами, ну, собрали, что смогли, и снова легли спать. А этот парень не вернулся. Все подумали, что он придет утром. Но и утром он не вернулся! Никто не узнал, что с ним случилось, вот так, его никогда не нашли. Но с тех пор в горах видят человека в черном. Он подходит к костру и просит еды у туристов. Если ему дать, он обязательно в чем-нибудь поможет. А если люди окажутся жадные, то он их накажет. Данька скривился, пользуясь тем, что в тени его не видно. Глаза бы не видели эти восхищенные рожи. Прямо охуеть мудрая притча! Толстая палка сломалась с громким хрустом, перебив всех желающих высказаться. — Готовьтесь, — скучным голосом сообщил Данька, пользуясь наступившей тишиной. — Он подговорит кого-нибудь на розыгрыш. Чтобы как все уснут, тот сунул руку в палатку к девушкам и замогильным голосом завыл:” Где мой хлебушек?”. А сам… — Данич, ну ты чего такой вредный! — возмутился доселе молчавший Павел. — Ну что за обломы? — ...а сам подкрадется сзади к пугальщику и заорет “Зачем ты забираешь мой хлебушек?” — злорадно закончил Данька, за что получил от Светочки тычок в плечо, радость от удивления на физии Павла и возмущенный взгляд Олега. Ой, что такое? Наконец-то обратил внимание? Блядь, да мы сюда зачем ехали, байки у костра травить? Неделю ждали этой возможности! — А знаете, — Светочка сделала загадочное, как ей казалось, лицо. — Говорят, что гора Светелка стоит на энергетическом разломе, и там находится древнее место силы. Да-да, граф Орлов об этом знал, но не от ученых, их тогда не было, а просто ходили всякие легенды. И тогда он построил на вершине такую красивую беседку, только при революции ее разрушили, и про гору тоже забыли, вы же понимаете, какие были времена. Но теперь это все снова стало известно, ученые даже подтвердили. Знаете, там есть камни голубоватые, а есть розоватые, и вот если у тебя неудачи в личной жизни, то нужно туда поехать... — Голубые для мальчиков? — с невинным видом уточнила Рита. — Голубые это для удачи в делах, — не смутилась Светочка. — А розовые для удачи в любви. Нужно подняться на гору и взять камень. Я вот думаю, может, следующий раз туда съездим? Сразу нет, подумал Данька, кряхтя над особенно упорной веткой. Не пускайте меня в места силы, а то вдруг я там с такой поддержкой найду камушкам другое применение, объясняй потом дяденькам в погонах… — На самом деле... — Олег обычно говорил тихо, но было что-то в нем такое, от чего все замолкали и слушали. Это всегда работало, даже ветка в Данькиных руках хрустнула коротко и деликатно. — То, что рассказал Витас, очень серьезно. Многие альпинисты, вот Данила подтвердит, оставляют еду и воду, покидая стоянку. И без вопросов кормят того, кто просит, даже если еды самим мало. Если это не человек, а животное, так тоже бывает, и ему кинут кусочек. Кто бы ни просил тебя в горах, о чем бы ни просил — помоги, это закон. Потому что здесь никогда не знаешь, когда тебе самому понадобится помощь… Знаете, какая табличка висит на входе в эти штольни? “Так уж мир сотворён – мы стремимся куда-то, бросив вызов судьбе и не чуя беды. Не приходят домой из походов ребята, а теперь не вернулся и ты”. Смысл в этих словах не только переносный. К сожалению, иногда он самый прямой... Блядь, вот кого хлебом не корми, дай рисануться. А ещё говорят, корейцы скромные. Может, он неправильный кореец? Ну а что, почему его Олегом назвали, а не каким-нибудь… Как их там обычно зовут? — Давайте я расскажу вам не про Светелку, а про гору, под которой мы сидим, — предложил Олег и все, конечно, согласились. Данька только головой покачал. Взрослые люди, ну! — На Верблюд-горе есть своя легенда, но она не про Альпиниста, потому что как гора это одно название... — Нормальная гора, здесь даже проводятся альпинистские соревнования! — сумничала Алена, вредная, как все главбухи. — Конечно, проводятся, — как ребенку, ласково, улыбнулся Олег. — Потому что ничего лучше нет, на две тысячи кэмэ кругом степь. Тут у альпинистов ясельки. В этом Данька был с ним согласен. Нашли тоже гору, на нее с голыми руками даже в шлепках залезешь, а с “тяпками” забежишь. Как снег сойдет и до нового на здешнем скальнике личинки альпинистов на каждом метре развешены, скальник-то небольшой совсем. Главное, за Козьим оврагом — в зоне прямой видимости! — тоже стена есть, тоже штольня, тоже осинник, но нет, все лезут сюда, а как же, тут место с именем: “мы на Верблюде то, мы на Верблюде се”… А на той стороне штольня поменьше и безымянная. То есть название у нее было и есть, “Спартак”, но не прижилось. И с Волги ее черных глаз-входов не видно. Короче, не досталось той штольне славы. — Вот завтра поднимемся, сами увидите скальную стену, — продолжал Олег. — И штольни. И табличку. Данька покосился на него и невольно залюбовался — вот кому свет костра идет, каждая черточка как из камня, треугольниками тени под скулами, края губ четкие, глаза черные. Хорош, сволочь…Только что толку любоваться? Вон как загорелся, по лицу видно, сейчас ринется байки травить про тайные пещеры с телами в ледяных глыбах — и все, держите его семеро. Или про ушедших в Мирный город. Или про старца, который сказал больно шустрому спелеологу “А тебе сюда рано” и выгнал нафиг. Рассказать есть что, на эту небольшую горушку легенд навесили как начинающих альпинистов — гроздьями. Можно ещё про Ганса, а завтра сводить всех к его “могиле” в штольнях и показать кучу камней с торчащими сапогами. Говорят, там сейчас ещё чучело смастерили, но так как немецкой формы не нашли, одели во что попало, потому что таким вот Светочкам не один хрен? В босоножках на гору приперлась, покорительница вершин. Им же, туристам выходного дня, главное фоточек наделать. Поэтому они нарядные, одна на каблуках, другая цацками обвесилась. Брали бы с Ритки пример, вот Ритка реально клевая. Только, кажется, она его палит. Данька торопливо отвернулся. — Никакой горы Верблюд, строго говоря, нет, — тихо, с полуулыбкой начал историю Олег. — Это западный склон Монастырской горы, а сам Верблюд — шихан, скала-останец более твердой породы. На Восточном склоне есть шиханы поменьше, но тоже интересные, например, репинский Сфинкс. Однако знаменита Монастырская гора вовсе не скалами. Иногда пишут, что ее название произошло от того, что перед революцией эти земли принадлежали монастырю. Но это не так, монастырь тут был с более давних времен, только не русской православной церкви. В эти дикие тогда места от церковной реформы бежали староверы, а они чурались показной роскоши. Старцы вырубили в здешних мягких породах себе келейки и в них жили… Ну все, прощай, Олег, тебя унесло. До чего человек внимание любит, покупается просто на раз. А уж когда вот так глазами жрут, как сейчас, это вообще срыв тормозов. Трепа теперь на час точно! Блядь, а покороче истории вспомнить не мог? — Я за дровами, — перебил рассказчика Данька, поймал его взгляд. Да, Олеженька, я хочу тебя трахнуть. Алена, конечно, тоже хочет, но ты уж определись! Если ты вдруг в натуралы решил записаться, то сиди тут, трынди, улыбайся главбухше. А я пошел! — На ту сторону схожу, здесь все выскребли. Он махнул рукой за овраг и Олег кивнул, догадавшись, куда Данька его выманивает. Ну а куда ещё тут идти? На Верблюде все палатками уставлено, некоторые идиотики даже в штольни с костерком лезут. Это в мае! Видели бы они, какие в штольнях сталагмиты зимой нарастают из сочащихся с потолка капель, иногда человеку до плеча. Тут горы как губка, дыры и вода, а эти под своды с костром лезут. Готовый обряд вызывания кары прямо на дурные головы. Все ещё раздраженный, Данька ушел от костра. Полная луна светила лучше фонаря, приятнее, и налобник висел на шее не включенный. В холодном лунном свете все казалось незнакомым, загадочным — дорожки белые до серебристости, тени острые, черные, листья бликуют, будто пластиковые. Интересно! Не то что фонарь, тот кусок высветит, остальное темнота. Хотя глаза прикольно блестят у зверушек, конечно, зато звезд не видно. А они сегодня вон какие. Под урчание козодоев и соловьиные трели Данька без особой спешки поднялся от их палатки на дне оврага на левый склон. Тут хоть и круто, градусов сорок, но сплошь березки-осинки, даже если споткнешься, далеко не улетишь. А вот на площадке перед штольнями фонарь лучше включить. Во-первых, тут каменюки и трещины, во-вторых, вдруг лагерь стоит, напугается народ незваному гостю. Пусть уж лучше издалека видят, как он Царевну-Лебедь изображает. Хотя подкрасться и попросить хлебушка было бы прикольно, но хрен потом получится спокойно потрахаться, тут уж надо выбирать, что интереснее. Площадка перед штольнями оказалась пуста. Данька полазил туда-сюда — ни единой палатки. Вот что за люди! Такое место хорошее — и никого. А на Верблюде поссать выйти некуда. И комарья тут меньше, не прикормленное, и птицы поют ближе, не пуганные. Довольный, Данька решил для порядка и в штольню заглянуть. Блядь, думал он, приближаясь, какие они все-таки жуткие, норы эти каменные, холод могильный от входов метра на три, аж волоски на всех местах шевелятся. Но безобидные, если только мышки летучие выпорхнут. А так проходы короткие, почти все они от входа фонарем до тупиковой стены пробиваются, все очень просто, ровненько, без заковык, только в правой стене каменного зала есть ниши, будто начали вырубать целики и не доделали, а в левой все-таки вырубили, но дальше не пошли, и колонны прилипли к стене. — Это… закурить есть? — спросили из-за плеча, и Данька подлетел. — Хули ты! — он отскочил и уперся светом фонаря в молодого совсем, может, школьника или студента-первака, парня. Тот сощурился, закрылся руками. — Шутки у тебя тупые! — Извини! Я не думал, что ты напугаешься! Я думал, ты меня видел! Ты же рядом прошел! — паренек все ещё щурился, но руки уже опустил. Обычный такой, губастенький, светленький, даже конопатый, вроде. — Думал, думал… — проворчал Данька, скидывая фонарь на шею, чтобы не слепить пацана. — Хрен ли ты тут делаешь без курева, если оно тебе надо? — Я зажигалку на склоне уронил, а там листья.... Или скатилась, не знаю. Не нашел. Данька закатил глаза и полез в карман. Ещё один турист! — Не рано тебе? — Не, норм, — паренек закурил и с благодарностью вернул зажигалку. — Что ты вообще тут делаешь? — раздраженно поинтересовался Данька. Надо этого мальца отсюда выпереть, тройничков Олег не одобряет. — Мамку потерял? — Одну штуку посмотреть пришел. — Склоном не ошибся? — Данька тоже достал сигареты. Ну а что, раз все равно ждать. — Тут смотреть вообще нечего. — Есть чего. Если знать, где, — усмехнулся пацан. — А там пусть туристы шарятся, для них сделано. — Тут нет, что ли? А кем все стены размалеваны? — Данька кивнул на штольни. — Туристами, как же, — у пацана вид был хитрый, будто он знает что-то такое, особенное. Это Даньку заедало. Что он знать может, мелкота? — Ну давай, расскажи дяде, что тут смотреть, — подначил он. — И заодно, чего ты так вырядился, тепло же. — Внутри холодно, — пацан поежился. Серое длинное пальто было накинуто прямо на рубашку и короткие штаны, дурацкий видок. — Это у тебя типа шинель? В Ганса играешь, пугаешь туристочек? — Тогда бы я сапоги надел, кованые, чтоб топать громче, — ухмыльнулся парнишка. — Не, это все для лохов. А пальто просто удобная вещь. Ну да, подумал Данька. Тот-то все в походы ходят в длинных пальто, усраться как удобно. Выпендрежник ты просто, пацан, порода известная. Типа не такой, как все! — Хотя немцы тут действительно были, — с загадочным видом сообщил его юный собеседник, а Данька размышлял, сколько ему, лет 17 хоть есть? Сигарету, что интересно, держит уверенно. Это ж когда он курить начал? — Только мало кто знает, чем они занимались… Данька фыркнул. Новая смена открывает Америку! — Что пленные немцы тут работали, никакая не тайна. И на том берегу, в Сокских горах, и здесь. Отсюда и легенда про Ганса. — Но что они на самом деле тут делали? Зачем штольни, ведь открытая добыча намного эффективней и проще? — Ты какого-нибудь Резуна начитался и думаешь, тайны мира постиг? — расхохотался Данька. — Или кто там у нас теперь великие теории строит? Суворов, Мулдашев? Может, новые подтянулись? Я в них не силен. Сталин тут тайный город строил, да? Я слышал эту байку! Типа строительство Куйбышевской ГЭС было прикрытием для разработки подземного города, вторая столица, все дела. Ведь кто там в общей куче разберет, сколько всего было объектов, где заключенные чаще гибли, все рядом, да? Угадал? — И вернулись немцы в свою Германию или нет, — кивнул мальчишка. — У меня для тебя новость. Это, — Данька ткнул пальцем в темноту за спиной. — Не Сокские штольни, где народу полегло. Не загадочный “Холодильник”. Это маленькая Десятая штольня Ширяевской группы, она же “Спартак”, где никто ни разу не погиб. Ничего примечательного. Ни одного обвала, за которым может быть скрыт ход. Ничего. Зироу. — Я же говорю, — пацан прищурился, затянулся. — Так все и должны думать. — Не пизди, — отмахнулся Данька. Что-то он увлекся болтовней. Не, пацан, конечно, прикольный, Данька прямо себя в юности узнавал, но пора уже было сворачиваться, Олег когда-нибудь закончит свое шоу. — Тайный город окнами на Волгу, чтобы враги не устали, разыскивая, да? — Не веришь? — И не должен. Доказать можешь? — Могу, — пацан не сразу это сказал, будто раздумывая, стоит ли. И признаться, Даньку этим зацепил. Нашел что-то? И хочет похвастаться, и страшновато, что отберут? — Ну давай, вперед, — Данька затушил окурок, долго держал под каблуком, потом сунул в карман. — Докажи. — Это в штольне, — пацан как-то сутулился, мялся, тоже долго тушил сигарету. Кажется, жалел, что сболтнул. Нет, дружок, назад хода нет. Колись. — Не вопрос, в штольне так в штольне. Показывай. Вот и славно, сейчас пацан покажет какую-нибудь страшно загадочную надпись в уголке и пусть валит, гордый своим открытием. Нашелся тут краевед сопливый. Штольни эти за пятнадцать минут обойти можно, но Олежка наверняка ещё треплет про подземный колокольный звон, так почему бы не провести пока время с пользой. — Осторожно, тут везде камни, — пробормотал парнишка. — Серьезно? Даже не догадывался… — пробормотал Данька, натягивая налобник куда положено. — А тебе мамка не говорила, что с чужими дядями никуда ходить нельзя? Пацан хмыкнул, но промолчал. Ладно, можно и без разговоров, Данька шагнул следом и луч света выбелил ряды колонн-целиков, похожих на огромные яблочные огрызки, зашарил по потолку. Все-таки зрелище величественное, сколько на него ни любуйся, ни с чем не сравнимое. Входишь и душа сразу в горло, будто под пятиметровый потолок хочет подняться. Тихо тут. Вечно. Сразу вспоминаешь, что ты маленький и смертный. Парнишка шел впереди, сутулился все так же невесело, а может, просто под ноги глядел, тут это не лишне. На по-детски ещё худой шее топорщились короткие светлые волоски, воротник грубого сукна подпирал их снизу. А нормально, что такой мелкий сам ночью по лесу шляется? Может, он здешний, ширяевский, потому и пальто? В деревнях народ бережливей городского, каждую тряпку в дело. Под ногами хрустел гравий, тоскливо ныло облачко особо упорных комаров: и репеллента запах, и кровушки, ни укусить им, ни отвлечься. Данька не считал колонны — зачем? Проходы тут коротенькие, зал прямоугольный, заблудиться негде, топай себе, шурх да шурх. Чем дальше они шли, тем заметней становилась низовая беловатая дымка, то прозрачная, то гуще, комками, но Данька не новичок, чтобы на нее таращиться, это аэрозоли, самое обычное пещерное дело: чем дальше от входа, тем штольни сырее, да к тому же пыль. А некоторые туристики с перепугу чего только не видят, чаще всего белых собак. Даньку смущало другое — что-то долго они шли. Вроде тут не было таких расстояний? Он поднял голову, посветил вперед — ряды-ряды-ряды, впереди тьма. И сзади так. И слева, и справа. Стало не по себе, Данька прирос к месту. Может, это из-за темноты снаружи возникло такое странное ощущение, будто эти ряды каменных огрызков бесконечны во все стороны и кроме них во тьме ничего нет? — Так показывать? — вяло поинтересовался пацан. Он тоже остановился, но не обернулся, чтобы не словить “зайчиков” от фонаря. — Далеко ещё? — Почти пришли, — пацан понял вопрос как согласие продолжить и побрел вперед, Данька следом. Они действительно скоро снова остановились, хотя торцевой стены так и не было видно. Откуда-то тянуло холодом, что для штольни с ее постоянными плюс пять было странно. Трещина? Пока Данька крутил головой и лучом света, пацан опустился на корточки и принялся разбирать груду камней в основании колонны. Работал он неспешно, камни с тупым стуком перекладывались на новое место, белая муть висла облаком. Наконец видно стало круглую металлическую крышку люка, небольшую, только руку просунуть. Что за чертовщина? Из железа в этих местах только рельсы вагонеток можно найти, и то редко, все растащили. Данька присел, направил на крышку фонарь. Ничего особенного, вся в ребристый квадратик, ржавая. Но откуда здесь люк? И зачем он нужен такой маленький? Парнишка с усилием поднял крышку, отошел, отряхивая руки, и указал на отверстие в полу. — Ну вот, смотри. Фонарь сними только. Данька и сам его стянул, закинул за спину — из люка шел свет. Очень слабый, будто вел он в летнее ночное небо, а оно даже без звезд светлее здешней тьмы. Ещё из люка ощутимо тянуло холодным влажным воздухом, так бывает у реки. Что-то там, внутри, не было каменно-сухим. Данька сглотнул. Заглядывать было страшновато. — Отойди, — почему-то шепотом сказал он пацану. Тот молча сделал назад ещё два шага, а Данька опустился перед люком на колени. *** — Дань, эй. Чего молчишь, обиделся? — Олег со спины подошел к стоящему у входа в штольню Даньке, приобнял за талию, спустился руками чуть ниже, легонько качнул к себе-от себя. — Зову, зову… Дань? А Данька молчал, потому что никак не мог собраться и сделать вид, что ничего не произошло. Слишком все было… Он осторожно, беззвучно вздохнул. Ладно, если взять себя в руки и притвориться спокойным не получается, есть другой способ. — Я видел. — Данька повернулся к Олегу, уставился немигающим взглядом. — Я видел Ее. — Кого? — Олегу явно стало не по себе, но он на всякий случай улыбнулся. — Хозяйку гор Жигулевских, — с подвыванием произнес Данька. Губы Олега дрогнули, скривились улыбкой, руки спустились к бедрам, погладили, подтянули Даньку ближе, и от этой простой ласки увиденное размылось, слетело, как сон утром, узлы в груди ослабли. Вот же Олег, он здесь, живой и теплый. Подумаешь, что-то увидел... Все хорошо. А что Саяны, кроме них гор нет, что ли? Поедут в другое место! — И как она, вся в золоте? Красивая? — Конечно, в золоте. В черном. Тут же нефть, такое дело, — Данька гладил Олегу плечи, шею, и на сердце теплело. Все будет хорошо. Они просто не поедут туда, где все было бы плохо. Запустил руку Олегу в волосы — жесткие, густые, сжал в кулак. — Что-нибудь сказала? — Прохладные ладони скользнули за пояс Данькиных штанов, лоб прижался ко лбу. От Олега пахло теплом и костром, и Данька грелся, таял, лицо смягчилось, плечи расслабились. — Ну а как ты думаешь? Вали отсюда, говорит, голубизной не отсвечивай. Мне нормальный жених нужен, а не пидоры всякие. Ну, я и пошел. — На хуй? — шепотом уточнил Олег. — Не-е-ет, — тихо рассмеялся Данька. — Как договаривались, в жопу. Олег тоже засмеялся, но руки его стали жестче, требовательней, уже не гладили, а мяли и тискали Данькину задницу. — Пошли внутрь. — Да ну, там холодно, иди сюда, — Данька быстро, не давая Олегу опомниться, попятился от входа в штольню. К черту ее замогильность! Все к черту — пацанов в пальто, белесый туман, бесконечные ряды целиков… И то, что пришлось увидеть. Он толкнул Олега к березовому стволу, всем телом притиснул — вот он, живой! Ещё какой живой, жадный, целует и тяжело дышит, сердится, что одежда мешает, шуршит фольгой. Развернуть, содрать с маленькой крепкой задницы штаны, вцепиться всеми пальцами, стиснуть, пусть стонет — из-за него все, из-за его дурацких баек у костра, из-за рисовки. Олег не стонал, он сунул между собой и шершавым прохладным стволом обе руки, уткнулся в них лицом и только глухо сопел. Данька прижался к его виску губами, чтобы поймать тот пьянящий момент, когда на них выступит пот и тело Олега примет его, пропустит в себя, сначала тяжело, потом легче… Вот так. Замереть, давая Олегу привыкнуть. А потом отпустить себя и вбиваться резко и коротко, так, что с березы что-то посыпалось, и Олег, замычав, потянулся ниже, но Данька успел первым, обернул его член ладонью — горячий, влажный, тяжело пульсирующий под кожей. Не стиснул, зная, как Олегу больше нравится, и тут же почувствовал толчок в ладонь. Живой. Живой. — Всегда буду тебя злить… — прошептал Олег, когда они оба, устало дыша, навалились на дерево и так стояли, не желая расцепляться. — Ты охуенно ревнуешь. Думал, березу уроним. Данька, все ещё лицом ему в плечо, куда ткнулся, зажмурившись, не сразу понял, о чем речь. Он медленно всплывал в реальный мир, где снова звенели комары, дурным голосом вопила ночная птица, и ветерок холодил поясницу. Ревность? Олег решил, что дело в Алене? Данька рассмеялся в шершавую ткань куртки. *** Рыжеватый предмет в траве он заметил утром, когда вытряхивал спальник перед сворачиванием. Подошел, присел. Нет, это не камень, как сначала показалось. Данька взял его в руку — овальный футляр потемнел, зубчатое колесико окислилось и не крутится, прикипело. А вот тут когда-то был фитилек… Данька поднял голову вверх. Немецкая зажигалка лежала у подножия склона, по которому он вчера поднимался к Десятой штольне. Скатилась, и случилось это недавно, при другом раскладе она не осталась бы в таком людном месте на полвека без внимания. Данька сжал руку и оглянулся за плечо. Никто не смотрит, все заняты сборами, Олег помогает Алене снять палатку. Он взбежал по склону, кинулся в чуждый солнечному, полному птичьего щебета дню холод, отбежал к дальним колоннам. Камни глухо стучали, перекладываясь, терлись угластыми боками, белая пыль висла облачком. Данька поднялся, отряхнул руки. Ну вот, совсем незаметно. — Не теряй больше, — тихо сказал он. — И спасибо.