Прах засушенных ромашек

Ты падаешь на дно ванны с еле тёплой водой. Это не было плавно и осторожно, в попытке не разлить ни капли на бледно-голубой кафель. Нет. Это было тяжело и быстро. Будто в тебе было что-то, что тянуло вниз получше закона притяжения. В поцарапанной раковине лежат две засушенные ромашки, которые вот-вот рассыпятся от дуновения холодного ветра из открытого маленького окна под потолком, превращаясь в пепел. Лампочки мигают, создавая атмосферу как в каком-то американском ужастике, которые мы с тобой смотрели по выходным. Слёзы начинают идти сами собой, ты даже не сопротивляешься накатывающей истерике. Отчаянно бьёшь кулаками по воде, закусывая свою губу, до металлического привкуса на языке. Кричишь до сорванного голоса (жаль, он ведь у тебя такой красивый), а затем сам себя обнимаешь. Я подхожу сзади тихо и осторожно. Хотя зачем, ты же всё равно не увидишь. Не услышишь. Кладу тебе свою полупрозрачную ладонь на грудь, и нашёптываю «всё хорошо, всё будет хорошо, Хосоки». — У меня осталось совсем мало времени. Ещё немного, и я не смогу присматривать за тобой, малыш. Я никогда не жалел, что тогда оттолкнул тебя с проезжей части, родной. Очень люблю тебя, солнышко. — тихо шепчу я. Оставляю невесомый поцелуй на твоих губах, и растворяюсь. Ветер гоняет по ванной комнате пыль тех самых засушенных тобою ромашек, а на твою щёку садится бабочка, что вскоре вылетает вслед за прахом цветов, что тебе дарил я.