Тараканы в его голове

Далер невообразимо робкий: до такой степени, что зачастую, сам того не желая, отталкивает от себя Андрея, блокируя все попытки Лунева быть к нему ближе настолько, чтобы это волшебное «пара» не витало в воздухе аморфным облачком, а выливалось в действительность тесными контактами и жаркими поцелуями. Андрей хочет видеть своего мальчика раскрытым, полностью расслабленным, абсолютно ему доверяющим и раскрепощенным, но такое зрелище предстает перед ним нечасто, если вообще когда-то представало. Каждый раз их близость — результат выверенных и осторожных поэтапных махинаций, поиск подходящего времени, нужных слов и чуть заметного давления, потому что Лунев тоже не железный. Андрей помнит, каков был их первый раз, и думает иногда с грустью о том, что за все последующее время каждый их новый контакт по степени скованности и стеснения Далера ничем от него не отличается. Лунев хочет его не постоянно, это было бы уже нездорово, но настолько часто, что голову кружит от осознания того, как сильно он влюблен и зависим от своего Далера. Он просто в нем утопает, полностью готовый отдать всего себя, если Кузяеву это потребуется. Лунев уверен, видит, что Далер думает также, но от Андрея не может скрыться и то, как сильно Кузяев мучается в своем смущении и неловкости, которые и хочет побороть, но не может до конца с собой справиться. Вечерами в номере они часто проводят время за просмотром какого-нибудь фильма, заблаговременно скаченного Далером перед сборами, или, заняв небольшой диванчик на балконе, увлеченно о чем-то беседуют, согревая руки кружками с горячими напитками. Андрей заботливо укутывает Кузяева в плед и часто подмечает, как при этом алеют у того щеки: даже такое невинное проявление заботы вгоняет его мальчика в краску. Луневу это нравится и не нравится одновременно, потому что милая робость сейчас потом в постели возрастает до невероятных размеров, что, кажется, Кузяев обрастает невидимым куполом, который ему самому разбить не под силу. Близости у них может не быть и около месяца, если по какой-то причине Луневу не удается найти подходящий момент, или Далер плавно съезжает с этой темы, ссылаясь на большую усталость от череды тренировок и матчей. Но вместе с собственной неудовлетворенностью Андрей замечает ее и у Далера: Кузяев меняется в поведении, становится более раздражительным, чаще устает и злится скорее на самого себя, потому что ведет себя глупо и необъяснимо, задаваясь часто вопросом: как Лунев его терпит. Тогда Андрей понимает, что пора действовать: такое поведение любимого словно сигнализирует о том, что купол дал трещины и при желании его можно пробить, приложив максимум усилий. Эти мысли в такие моменты вызывают у Лунева грустную улыбку: он как будто готовится не к сексу со своим парнем, а планирует стратегию захвата вражеской крепости. Но приз, скрывающийся за толстыми стенами, слишком манящий, чтобы Лунев мог отступиться, поэтому он снова решает действовать, искренне веря, что когда-нибудь их отношения станут нормальными, и близость станет неотъемлемым их компонентом, а не трофеем, завоеванным в небольшом сражении. — Далерка, — тихо шепчет на ухо Андрей, бесшумно подойдя со спины и обвив руками талию своего парня, — давай сегодня займемся чем-нибудь поинтереснее, чем просмотр фильма? Прижимаясь телом к чужой спине, Андрей чувствует, как Кузяев вздрагивает при его словах, прекрасно понимая намек, напрягается и ничего не отвечает, наверное, инстинктивно и лихорадочно обдумывая про себя план капитуляции. Не знай Андрей его так хорошо, давно обиделся бы, подумав, что парень попросту не хочет его подпускать так близко, избегая всяческих контактов. Но Лунев видит своего мальчика насквозь и прекрасно понимает, что у того проблемы, психологические ли, психические, или, возможно, менее серьезные, не связанные с такого рода нарушениями: усугубившиеся комплексы или заниженная самооценка — Лунев не диагност и окончательных выводов не делает. Он просто уверен на все сто, что способен помочь Кузяеву справиться и с этим, поэтому каждый раз мягко и трепетно заставляет его сдаваться. — Тише, любимый мой, — мягко произносит Андрей, осторожно разворачивая Далера к себе лицом, тут же беря его за руки и смотря на Кузяева, пока тот старательно опускает взгляд, — хороший мой. Лунев чуть ощутимо касается губ Кузяева, и тот отвечает, несмотря на дрожь, которую Андрей отлично чувствует и чуть сильнее сжимает его руки в своих, успокаивающе поглаживая, одновременно более требовательно и жадно целуя Далера. Кузяев поцелуев давно не гнушается: эту препону Луневу удалось преодолеть, но сейчас дело другое: сейчас это не просто поцелуй, это прелюдия, Кузяев это понимает, поэтому и относится по-иному, заметно нервничая и одновременно злясь на себя за это, чувствуя свою неполноценность и в очередной раз мысленно грубо называя себя больным. Андрей осторожно, чтобы не спугнуть, подталкивает Далера к кровати, когда поцелуй прерывается, все также держит Кузяева за руки, улыбается мягко, стараясь поймать его взгляд и словно всем своим видом показать: «все хорошо, не бойся». — Любимый мой, — мягко шепчет Лунев, осторожно укладывая Кузяева на кровать и нависая сверху, Далер тут же прикрывает глаза и прикусывает губу, пытаясь справиться с волнением, которое буквально кричит в нем и рвет все заслоны здравого смысла, — не бойся, все хорошо. Андрей с удовлетворением замечает, как учащается дыхание Кузяева, а его щеки приобретают алый оттенок: одну слабость парня Лунев уловил не так давно и теперь пользуется ею в такие моменты, чтобы заставить Кузяева почувствовать возбуждение и желание. Все дело в том, что, оказалось, Далера заводят вот такие вербальные прелюдии, когда Лунев успокаивает его разными глупыми нежностями, практически не касаясь первое время, а просто расслабляя и настраивая его словами. И Луневу не до конца понятно: на Кузяева так действует сам голос любимого или все-таки смысловая наполненность, но Андрей разбираться не хочет, потому что это неважно, главное — действует, поэтому, заметив положительную динамику, Андрей возобновляет поток возбуждающих слов: — Я рядом, милый, — нежно целует мочку, чуть прикусывая, так что Кузяев уже сам сильнее сжимает его руки в своих, чувствуя, как накатывает возбуждение и силясь справиться с биполярными эмоциями: паникой и желанием до зубовного скрежета, потому что уже слишком давно они так близки не были. — Я не сделаю больно, — Лунев высвобождает руки из цепкой хватки и снимает с Кузяева футболку, тут же припадая к шее любимого. Блуждает руками по обнаженному торсу, будто не замечая, как Далер судорожно старается ему помешать, пытаясь перехватить руки, но затем прерывисто выдыхает и видит звездочки перед глазами после очередной фразы, которую Лунев произносит, чтобы снова успокоить его. — Далерка. Хочу тебя. Кузяев тоже хочет до калейдоскопа вспышек перед глазами, шума в ушах и болезненного возбуждения, но боится до дрожи в теле, до мурашек по коже и холодного пота на лбу. Он боится предстать перед Андреем голым, раскрытым каждый раз, ничего не может с собой поделать и из-за этого его паника, неловкость и скованность возрастают до предела. Далера нужно подтолкнуть, и с этим Андрей мастерски справляется, после череды поцелуев на разгоряченной коже отстраняясь и смотря на Кузяева, который лежит перед ним, отвернув голову в сторону и прикрыв глаза, нервно теребя пуговицу на джинсах и поминутно облизывая пересохшие губы. Луневу в такие моменты катастрофически хорошо, потому что он понимает, что его любимый мальчик никогда и ни перед кем таким не будет, он только для него, для Лунева. Андрей в такие моменты понимает, что способен всего себя Далеру отдать, и жить не сможет дальше, если Кузяев весь без остатка ему не отдастся в ответ. Кузяев позволяет стянуть с себя джинсы вместе с бельем, но тут же плотно сжимает ноги, прикрываясь порывисто и зажмуривая глаза, понимая, что сам никогда с собой не справится и подсознательно ждет, что Андрей снова его подтолкнет к большему и заставит-таки раскрепоститься на этот раз, снова выиграв в глупой борьбе с тараканами, разбившими лагерь в голове Кузяева. — Тише, солнышко, — Лунев нежно поглаживает колени Кузяева, успокаивая, но все же требовательно разводя его ноги, — не волнуйся. Это единственный раз, когда он позволяет поступить себе несколько грубо: раздвигает чужие ноги и тут же пристраивается между ними, так чтобы Далер не смог снова закрыться. Убирает его руки, прижимая их по обе стороны от головы Кузяева, а потом несколько требовательно произносит, сходя с ума от собственного возбуждения и изнемогая от желания продолжить начатое: — Посмотри на меня, — Далер все также лежит с закрытыми глазами, отвернув голову, ведя борьбу с самим собой и мечтая наконец-таки сдаться, — любимый, посмотри на меня. Такое всегда действует: ласковые слова и чуть ощутимая грубость, такой желающий его Лунев, принимающий эти безумные заморочки и борющийся с ними каждый раз. Лунев при этом не теряет желания разрушить душащее самого Далера нечто, что некоторые назовут болезнью, другие каким-нибудь заумным синдромом, третьи комплексами, а четвертые еще чем-нибудь — до терминологии Луневу дела нет, ему есть дело только лишь до самого Кузяева. Далер, кажется, почти побежден, потому что впервые за это время позволяет себе открыто посмотреть на Лунева, и даже перестает так сильно сжимать руки Андрея, которыми тот до сих пор прижимает ладони Кузяева по обе стороны от его головы. Андрей отпускает его, тут же впивается поцелуем в любимые губы, блуждая руками по телу жадно и требовательно, словно желая изучить каждый миллиметр любимого тела, запомнить все детали и хранить эти воспоминания до следующего маленького сражения, которое откроет ему доступ к желанной близости. Когда Лунев отстраняется на мгновения и достает из тумбочки у изголовья кровати баночку смазки, выдавливая нужное количество себе на руку, Далер лихорадочно дышит, панически смущается и, кажется, готов снова закрыться. Но Лунев вовремя заканчивает с приготовлениями и, прежде чем начать подготовку, наклоняется над ухом, специально опаляя его жарким дыханием, шепчет интимно: — Расслабься, я не сделаю больно, — добавляя это крышесносное и доводящее практически до грани блаженства, — Далер-рка.

***

Лунев обожает после. Когда Кузяев, еще не отошедший от оргазма, рвано прерывисто дышит, жадно глотая воздух, смотрит расфокусированным взглядом перед собой, даже не думая прикрыться или тем более закрыться от Лунева — сейчас тараканы в его голове устроили себе выходной. В такие моменты Андрей ложится рядом так близко, что их разгоряченные тела оказываются будто прилепленными друг к другу, собственнически обнимает Далера, кладя руку тому на грудь и чувствуя, как бешено колотится сердце Кузяева, лениво целует куда-то в висок. Завтра Далер снова будет невинно смущаться и избегать особо тесных контактов, будто тараканы в его голове, отгуляв небольшой отпуск, вернутся отдохнувшими и полными сил. И снова будут трудиться не покладая лапок до тех пор, пока Лунев опять не отвоюет себе кусочек личного счастья. Но иногда Андрей ловит себя на мысли, что это самое до — стеснительный и робкий Далер, мило краснеющий от каждого интимного прикосновения или слова — Андрею тоже безумно нравится. А вообще Луневу просто нравится сам Далер. И до, и во время, и после.