Ошибки, которые мы любим

Слова радостной Шизуне выбивают у неё почву из-под ног, счастливый визг обычно сдержанной Сарады оглушает, недоумение Наруто — единственный светоч — радует намного больше, ибо роднее, нужнее и привычнее. Она — Учиха Сакура, ей тридцать с чем-то там (предпочитает не думать о возрасте), у неё есть самостоятельная выросшая на сказках и справочниках из библиотеки, дочь, работа, приносящая умиротворение, и друзья, относящиеся к её личному счастью с пониманием. Она — Учиха Сакура, жена без мужа, мать взрослого и в то же время такого болезненно юного ребёнка, а ещё она беременна, и совершенно к этому не готова. Не сейчас. Ей легко слушать, как муж говорит своей дочери, что она, Сарада, папина радость, мамина гордость, — символ их любви, основа их семьи, её двигатель и спаситель. Без неё они никогда бы не полюбили друг друга — с ней, впрочем, тоже не гладко вышло. Сарада была случайностью, созданной порывом. Саске вспоминал день, когда остался сиротой, Сакура сидела под боком и грела своим сочувствием и привычным восхищением, скрытым под взглядом опытного медика. Он неожиданно для них обоих заговорил о матери и о том, как мать любила отца, как отец любил мать, но клан и свои идеалы любил больше и сильнее. Сакура прижалась к нему, желая согреть, и не сразу заметила, как осталась обнаженная и готовая к слепой страсти, к вспышке осознания, к чему угодно. Но не к Сараде, крошечному красному комочку в белом одеяльце и с мутными глазками. — Мы должны сообщить папе, и он вернётся, чтобы дождаться рождения малыша, — Сарада полна энтузиазма и светлой веры. Сакура ласково гладит её по волосам и с меньшей нежностью опускает холодную ладонь на плоский ещё живот, там за горячей плотью начинает своё развитие будущий Учиха, кровь от крови своего отца и ничего от матери. И даже этого будет мало, чтобы заставить Саске вернуться домой к семье, если он вообще считает отремонтированное после её вспышки гнева здание домом, а её и Сараду — семьей. — Мама, ты счастлива? В глазах Сарады она видит отражение двенадцатилетней себя и растягивает губы в сладко-фальшивой улыбке, мол, да, доченька, как я не могу быть счастлива, я ведь мечтала об этом с того дня, как ты стала совсем большая. Но это ложь. Сараде двенадцать, её жизнь и путь шиноби только начинаются, а в сердце уже открывается дверца для сына Наруто, в голове ветер, а в груди — горячее желание исполнить мечту и стать гордостью отца. А потому Сарада верит её улыбке и тянет тёплые ладони не к матери, к брату или к сестре, чтобы сказать, что она здесь, рядом и будет охранять их для отца. Сарада — её дочь больше, чем дочь Саске, однако никто из них об этом не скажет. Она может быть ошибкой и случайностью, но Сакура любит её. — Всё в порядке, Сакура? — Хината мягко опускает руку на её напряженную ладонь, и Сакура не улыбается — жену Наруто фальшивые улыбки не подкупят, а только расстроят. — Сарада-чан попросила устроить праздник для тебя. Она сказала, что малыш впервые толкнулся сегодня, и теперь она может спокойно ходить на миссии, хочет накопить денег на детскую. — Я достала её старую кроватку и одеяло, этого будет достаточно. — Сакура позволяет теплоте Хинаты охватить её и успокоить. Наруто, счастливый за неё и её мечты, ласково держит утомлённую от веселья Химавари, улыбается на бурчание Боруто и дарит Сараде мягкий взгляд, так на их дочь никогда не смотрел Саске, так Учиха никогда не взглянет на их сына. — Тяжело тебе, да? Обычно вторая беременность проходит легче первой, но это не всегда. — Сакура кивает, хотя на самом деле вынашивание маленького Учихи даётся ей легче, чем уборка или ожидание. Малыш добрее своей сестры и не вредит матери изнутри, Сарада была активнее на таком сроке. — Знаешь, Хината, у меня ничего не в порядке, — признаётся она спустя минуту молчания. Наруто и дети вышли во двор запустить фейерверки, и они остались одни, две женщины, когда-то мечтавшие оказаться ближе к своим кумирам и стать их опорой. Две женщины, одна из которых всё ещё чувствует двенадцатилетнюю себя в гудящей черепной коробке, а вторая слишком повзрослела, чтобы вспоминать прошлое, но достаточно добра, чтобы думать о нём с улыбкой. — Я думала, что люблю Саске. И я действительно любила. Ты ведь знаешь, Хината? Я люблю его, как люблю отца своей дочери, как товарища, которого пыталась убить, и который намеревался убить меня, как любовника, который окончательно сделал меня женщиной и матерью. Но я запуталась. Хината ставит перед ней чашку с тёплым ромашковым чаем. — Я думаю, я была молода, слишком молода, и влюблена в саму идею о любви. Кажется, будто бы я не повзрослела с тех пор. Хината мягким, материнским жестом гладит её по плечу и дарит тёплую полуулыбку. — Ты сомневаешься, а это уже часть взросления, Сакура. Смотри, Сарада зовёт тебя. И она оборачивается, чтобы увидеть радостную дочку, которая отбросила в сторону напускную серьёзность и будит задремавшую в процессе игры Химавари. Так она будет играть с братом, Сакура читает это общение в сияющем взгляде. Сакура улыбается — искренне — и едва сдерживает слёзы. — Думаю, Сакура, ты достаточно молода, чтобы узнавать себя раз за разом и понимать. Ты влюблена, и это делает тебя человеком, способным на счастье. Сакура кивает. Дома она убирает старые вещи Сарады из новой детской, открывает оставленный дочкой каталог с отмеченными товарами и пишет своему мужу длинное письмо. Оба её ребёнка были случайностью, результатом порыва то ли страсти, то ли непонимания, но она любит их, как любит саму идею о любви — искренне, как в двенадцать.