Вместе теплее

      Изель мягко касается её лица мокрым полотенцем. Ссадины от спрятанных под снегом камней горят на холоде, но лишь сильнее — когда их пытаются обработать лечебным раствором. Изель смотрит на неё с немым укором, изредка отрываясь, чтобы опустить полотенце в горячую воду.       Майя сидит как на иголках; их оставили вдвоём, и самое страшное наказание для неё — молчаливая Изель. Ей ничего не говорят — бесполезно, да она и не слушает. Только Изель может как-то её вразумить, ведь никто не знает, чем та занимается в своей хижине, когда родителей нет дома. Из них двоих именно Майя кажется оторвой.       — Ты опять убежала из деревни? — спрашивает Изель, даже если прекрасно, лучше самой Майи, знает ответ.       — Несколько лам вырвалось из загона, и я пыталась их поймать… — Майя опускает взгляд на свои руки: все в царапинах, ссадинах и синяках. И заканчивает виновато: — А потом я упала.       Изель выразительно вздыхает. Она точно знает, как важно её мнение для Майи, и бесстыдно этим пользуется, даже если намерения её благие. Из-за Майи всегда вся деревня стоит на ушах: не сидится ей дома, не для неё это — пасти лам среди снегов и кутать их в шарфы; постоянно она вырывается на свободу, несётся на сноуборде так, что уши закладывает, а потом долго и виновато бредёт домой мимо полос от доски.       Майя слишком лёгкая для этого, слишком безбашенная, она даже не знает, когда нужно остановиться. Майя показывает Изель свои трюки, когда они вечером бродят по округе вдвоём, и та не понимает, как её родители ещё не поседели. Так и сейчас. Она сидит у печи и греется, а Изель пытается что-то сделать с новыми ранами от падения, хотя и старые зажили не так давно. У Майи потрясающая способность к выживанию; хотя бы потому, что она слишком редко что-то себе ломает, и никогда — сноуборд. Должно быть, дело в том, что она всегда носит шапку. У Изель на голове вместо неё очки из мастерской.       — Не злись только, — мягко произносит Майя и кладёт руку на чужое плечо. — Я знаю, ты жутко волнуешься, думаешь, когда-нибудь я уеду вот так и не вернусь. Но этого не случится. И я всегда аккуратна.       — Может, гири к твоему сноуборду прикрутить? — задумчиво спрашивает Изель у самой себя. — Или встроенный тормоз? Чугунный. Такой, чтобы ты даже поднять его не смогла.       — Пойми, это ведь не я управляю балом, это природа... И сила тяжести. Не я их придумала.       — Очень жаль!       Изель откладывает в сторону полотенце и миску, придвигается ближе и заключает Майю в объятиях. Она очень хотела бы злиться. Но не выходит. Никогда на Майю не получается ни злиться, ни обижаться, потому что вот такая она, какая есть, беззаботная, сумасшедшая выпендрёжница, которой только дай склон и сноуборд, чтобы покрасоваться, как она умеет делать тройное сальто.       Изель именно такую её и любит.       Майя благодарна, что её каждый раз прощают. Не может не радоваться, потому что больше всего на свете боится потерять чужое доверие, даже если в этот раз ламы действительно разбежались. А ведь её оставили за ними следить. Она обнимает Изель в ответ, тёплую, пахнущую мастерской и лечебными травами, самую понимающую девушку на свете. И целует её, верит, что она правда простила. Майя ведь никогда её не слушает…       — Может, хочешь сама прокатиться? — радостно предлагает Майя.       — О, нет, ни за что! — быстро отстраняется Изель. — У меня от вида твоих кувырков голова кружится.       — А мы возьмём мой сноуборд и приделаем к нему реактивный двигатель!       — Думаю, инженерия работает не так.       Майя заливисто смеётся. Уже не болит ни лицо, ни руки, не скребётся по коже ночной мороз и не царапает ноги снег. Только в печи трещат свежие поленья, а где-то за окном, выходящим на загон, мелькают силуэты лам. Им и самим пора спать, кутаться в одеяла и обнимать подруга подругу во сне, потому что вместе, конечно же, теплее.