Точка невозврата.

Утро было недобрым. Дрянной кофе, пасмурная погода… Но самым неприятным были неосторожно сказанные слова Изуру о различии взаимоотношений между людьми, их видами и последствиями. Они породили монолог Комаеды, который был, пожалуй, хуже кофе. — Ох, ты спрашиваешь меня, любил ли я когда-нибудь? — засмеялся Комаеда. Его смех был жуток, когда дело касалось его принципов или личной жизни. А все от того, что смеялся он над собой. Само его мнение было смешно, особенно когда он понимал, с кем им делится, — Знаешь, это очень интересный вопрос. Любить можно различных людей… Любил ли я свою семью? Возможно. Но так, как их уже нет, могу ли я любить их? Если мне отрубят ногу, смогу ли я её так же любить, как до того, как её отрубили? Просто кусок мяса, да. Так же и с людьми. Когда ты любишь кого-то, но потом его у тебя отнимают, ты будешь чувствовать только боль. Как и от отрубленной ноги. Но, это же не значит, что ты будешь чувствовать её вечно. Да, тебе будет неудобно и, первое время, даже трудно без ноги. Но, в скором времени, ты привыкнешь к этому и продолжишь жить. Знаешь, вопрос в другом… Сможет ли найтись протез? А, даже если он и найдется, сможет ли он послужить долго? — Без понятия… — отвлечённо сказал Камукура. Создавалось впечатление, что его мысли заняты другим, но, тем не менее, он слушал. Хотя бы отчасти, чтобы не обращать внимания на неприятный привкус напитка. — И я вот не знаю… У меня не было опекунов, поэтому не могу точно сказать… Любил ли я свою собаку? Да, наверное любил. Хотя нет, скорее, она была моим другом, единственным другом… Знаешь, другие дети ненавидели меня в детстве, да и сейчас ровесники ненавидят меня… Они говорят, что я странный. Нагито опять засмеялся. На этот раз уже более горько и гораздо тише, чем в первый раз. Парень перевел на него взгляд, до этого обращённый в окно. Он уже знал, что сейчас случится. — Но ведь я хотел быть нормальным, правда хотел иметь друзей… Ну, по крайней мере, я так думал, когда был маленьким. Сейчас… Мне легче одному. Знаешь, легче жить без нескольких пальцев, но знать, что другие не пострадают. Это — опыт. Опыт отвержения коллектива, или же, отрубания пальцев. Но жить в одиночестве очень сложно. Нет, не в смысле ухода за собой, зарабатывания денег и учебы… Тяжело, когда дома тебя никто не встретит, не заговорит в классе, не спросит про погоду… Никогда. Чувство одиночества губит изнутри. Оно съедает все на своем пути… И однажды ты проснешься и поймёшь, что внутри тебя пусто, и что вообще везде пусто. И ты будешь жить в этом пустом мире. В мире без красок и эмоций. В мире людей без лиц, без каких-либо характеров или образов. Просто белая дорога. И ты по ней идешь. А вокруг тебя — ничего. Да и под тобой — тоже. Ты не будешь обращать внимания ни на пальцы, ни на ноги. Тебе уже будет все равно. Квартира и улица ничем не будут отличаться. Ни страх, ни радость, ни печаль не потревожат тебя. Ведь для тебя больше ничего из этого не существует. А потом у тебя появится маска… — Нагито, хватит, — хмыкнул Изуру. Дрожь от тела говорящего переходила в вибрацию стола, на который он опирался, и отражалась в кружке кофе Абсолютной Надежды. — Но люди волнуются. Они делают вид, что беспокоятся о тебе. А маска… Она будет отражать череду фальшивых эмоций, которые будут так необходимы. Нет, не то чтобы ты был важен кому-то, но садовник обычно вырывают белую розу среди красных. И тебе будет все равно, вырвут тебя, или нет. Маска будет делать свою работу без твоего согласия. Как автоответчик на телефоне. Незаметно и практично. Вскоре ты срастёшься этой маской. Ты не будешь помнить, кем ты был до неё, вместо этого ты вспомнишь белый пустой мир, спасеньем из которого станет тот коллектив, который, не замечая того, сделал тебе маску. Маска может быть не одна. Маска может быть для определенного человека. Человека, который, кажется, тебе важен, но которому на тебя, на самом деле, наплевать. Он любит маску, а маска — не ты. Ну, по крайней мере, ты не только эта маска. Если от тебя… Того тебя, что был еще до пустого мира, что-то осталось, не смей показывать это дорогому для тебя человеку. Не открывай ему себя. Он возненавидят тебя и уйдет. Ты будешь опять страдать, но маска сломается, и тебе придется опять вернутся в пустой мир. Там, медленно разлагаясь, у тебя в скором времени опять появится новая… — Заткнись, — Камукура подошел Комаеде и дал ему пощечину. Однако поток бреда было уже не остановить. — Маска как телефон в пустой комнате… как маяк острова в пустом океане… как единственный шанс не быть отвергнутым миром… Как единственный способ контакта с людьми, так тебе ненавистными… но и одновременно, такими желанными. Желанными… только потому, что они могут создать иллюзию счастья, кратковременного, но счастья… Дать почувствовать, что ты не один, что ты любим и желанен… Что ты нужен, и что нужны тебе… Разве не к этой иллюзии человек стремится всю жизнь? Разве не этого он добивается, когда начинает знакомство с новой компанией или с одним человеком?! Разве не этого он хочет, создавая семью?! Нагито положил руку на место удара и посмотрел на Изуру. Его зрачки были затуманены безумием. — Я не знаю, — улыбнулся Комаеда после минуты тишины. Он перевел дыхание, — Я правда не знаю, чего хочет этот человек. Я знаю, что всегда хотел этого и  знал, что это невозможно. Сколько бы масок я не менял, сколько бы их нет было, я их постоянно разбивал. Разбивал, открывая себя людям, разбивал, потому что верил. Он опять замолчал. Его взгляд привлекла фоторамка. Конечно, без фотографии. — Родители считали, что я был глупым. От рождения. Это так, но я понимал, что они меня презирали. Таким сыном не гордились, а скорее прятали. Скажи, тебе ведь противно находиться рядом со слабоумным? Может противно слушать меня или видеть. Может, меня приятно только трахать, а? Или ты и это делаешь через силу? Юноша быстро убрал руку с щеки и отошел от Изуру. Наверное, ему было стыдно за столь жалкую речь, а может он хотел скрыть слезы. Было больно. Больно, потому что маски больше не было. — Прости, мне не надо было так кричать… Прости, я наверное испортил тебе настроение своим поведением?.. Я… отвратителен, да? — кусая губы, шептал парень. — Я понимаю, ты «сломал маску»? В очередной раз доверился, в очередной раз пострадал, — вздохнул Камукура и подошел к Нагито. — Да. Прости. Я нечаянно. Я не хотел… — Если я откажу тебе, ты снова окажешься в «пустом мире». Ты знаешь это. Ты веришь, что ты что-то для меня значишь? Изуру подошел в упор и конец фразы уже прошептал на ухо. — Нет. Комаеда нашел в себе смелости повернуться и посмотреть на Изуру. Возможно, в последний раз. У него красивые глаза. — Но ты все же рассказал мне это. На что ты рассчитываешь? — Ни на что. Я понимаю, что могу быть отвратителен тебе. Я совершенно не против твоего презрения ко мне. — Если ты говоришь мне все это, значит я тебе не безразличен… Что ты ко мне чувствуешь? — где-то  внутри Изуру позабавил этот вопрос. Возможно, он даже мог бы улыбнуться, но не видел в этом смысла. — Я люблю тебя, — без промедления и каких-либо сомнений сказал парень. Он был готов к этому вопросу. Но не думал, что когда-нибудь его услышит. — Так просто? — вздохнул Камукура и безынтересно осмотрел парня. — Да. — Скучно. Изуру запрокинул голову вверх и уставился на разваливающийся потолок. — Скоро дом обвалится. Если мы не уйдем, то он нас завалит. Шатен отвернулся и подошел к их сумкам. — Мне все равно. — Тебя не волнует твоя жизнь? — Нет, — тихо сказал юноша. Его взгляд был уставлен в пол, что вызывало сомнения в полном понимании им информации. — Неужели я так был важен для той маски, что недавно сломалась? — Маска не может любить. Только я могу это делать. — Кто этот «я»? — Изуру в очередной раз подошел к парню и сунул ему одну из ручных кладей. — Нагито Комаеда. — Но сколько этих Нагито? Скольких я знаю? — Одного. И он один. Комаеда посмотрел на сумки. Взяв одну, он тут же положил ее на пол. Он знал, что там лежали его вещи. — А как же маски? Разве маски — не «Нагито» для разных людей. Так или иначе, ты выбирал ту сторону своей личности, которая могла понравиться группе людей, в которой ты находился. Всегда был «ты», но только часть, остальной «ты» всегда прятался под маской. Ты боялся боли, но боль — это нормальное чувство. Может, если бы ты показывал все стороны себя людям, тебя бы полюбили? — Изуру не был специалистом только в одном — человеческие чувства. Он знал, что говорить, чтобы поддержать диалог, но не знал, как это будет воспринято собеседником. Знал все возможные варианты развития событий, но не знал, что испытывает Нагито. — Что ты знаешь о моих сторонах? О моих предпочтениях, интересах? Единственное, что ты знаешь, так это то, что временами у меня случаются истерики и то, что мне неприятно, когда дергают за волосы… А еще мне нравятся книги и фотографии. Без меня, конечно, но это красиво… Но это не важно… Ведь я не нужен, не нужен, не нужен, не нужен, не нужен..! — безумно рассмеялся Нагито. — А еще тебе нравится чай с корицей и кутаться в мои волосы во время сна. Нагито затих. Это потребовало времени. Тишина накалила обстановку. Изуру тоже молчал. Пожалуй, в первый раз он сомневался в правильности своих слов. Он сомневался. Он чувствовал нерешительность. Он чувствовал. Он не был хозяином ситуации. Он не знал, что надо говорить. Он просто говорил. То, что хотелось сказать. У Изуру была потребность в выражении своих мыслей. Было сложно, но Камукура разобрался в том, что происходило с ним в последние несколько месяцев. Только сейчас он это понял. Долго для него. Это разочаровывало. Он заметил, что постепенно из объекта интерьера, Нагито медленно превращался в нечто временами приятное, любящее тепло и чай с корицей. С ним можно было обсудить ограниченный запас книг, посмотреть на ночное небо, или, в крайнем случае, просто поговорить о чем-то с утра. Как это происходило сейчас. Шатен часто думал о причине этих измерений, но не придавал им значения. До того, как их общение не перешло в форму редкого секса без обязательств. В начале грубого, с криками и просьбами перестать… Потом… «взаимного»? Для такого эгоиста, как Изуру, это было не важно, до какого-то момента… Они никогда не обсуждали это, но понимали, что это нечто важное. Важное, когда Нагито прижимался к сонному Изуру, как бы мёрзнув под одеялом, вдыхал запах его волос и недовольно урчал, когда Абсолютная Надежда просыпался раньше и уходил от парня заваривать кофе; когда Камукура подолгу держал руку Комаеды, поглаживая большим пальцем вены, не выходил из его тела сразу после окончания сексуального акта и оставлял грубые и болезненные засосы на видных местах. Это было сложно. Изуру не понимал, почему теперь он не отходил от Нагито дальше трех метров, почему во время стрельбы закрывал за собой. Почему ему неприятно смотреть на него сейчас. Неприятно, то есть больно. Он волновался. Для него впервые исход чего-то был важен. Чего-то, что он не совсем понимал. — Мне правда холодно. Осень же, — начал Нагито, не поднимая глаз. Не было страшно, скорее неловко. Юноша слегка приподнял голову и снова посмотрел в такие красивые глаза. — Мне все равно на температуру. Но я всегда нахожу довольно теплые одеяла. Нагито хихикнул и прикрыл рот Камукуры рукой. — Я понимаю. Изуру отвел взгляд от пола, в который смотрел все это время. Было неловко, поэтому Нагито решил сгладить это, обняв парня, и спрятав свой взгляд за его спину. — А тебе приятно, когда я прижимаюсь к тебе? — Да. Рука Изуру, прежде хотевшая накрыть голову Комаеды, остановилась в нескольких сантиметрах от нее. Через долю секунды с потолка упал осколок кирпича, пробив кисть. — Все в порядке? — испуганно сказал юноша. Он быстро осмотрел кисть руки и бросился к ближайшей тумбочке. — В этом доме нет лекарств. И других медицинских препаратов. Изуру окинул свою руку беглым взглядом, и подошел к Нагито. — Не переживай, скоро заживет. — Что? — Всё. Вскоре они покинули дом. На небе солнце пронзало своими лучами твердую кору туч. — А все то, что ты сказал ранее, точно правда? То, что тебе… — То, что я испытываю к тебе аналогичные чувства? Комаеда резко покраснел и отвел взгляд. Наконец, он открыл рот и хотел еще что-то сказать, но его речь, даже не успев начаться, была прервана поцелуем.