Сон в летнюю ночь

В номере было душно. Даже не так. В номере было адски душно. Кондиционер, сломавшийся накануне, обещали починить завтра. А сейчас Микеле умирал от духоты. Нет, он любил солнце и жару, а тут была именно что духота. Воздуха катастрофически не хватало, несмотря на распахнутое окно. Сеульский июнь был пыльным, душным и невероятно мерзким. А может, все уже в этом городе казалось таковым. Микеле перевернулся на другой бок. Три ночи... Он ворочается уже около двух часов. Неудобна кровать, неудобна подушка, душно, а ещё Лоран храпит в соседней комнате за тонкой стенкой, звуком и громкостью напоминая автомобиль начала прошлого столетия. Господи, как ему все это надоело. Он уткнул взгляд в ярко-зеленые цифры на электронных часах, стоящих на тумбочке, и стал методично считать мигания двоеточия посередине. Точно он помнил только девяносто три... Удивительное чувство, он полностью осознает, что спит. Кругом непроглядная тьма, так тёмно, что Мик пугается на долю секунды, что ослеп. Успокоившись, начинает представлять солнечный берег Италии, помня какую-то прочитанную давно статейку о том, что во сне можно менять ход вещей. Но ничего не происходит. Темнота кругом лишь издевательски клубится, ему кажется, что он ощущает её. Словно потоками воздуха, она то касается его лица, то игриво дергает за отросшую прядь волос, то толкает в спину... Вперёд... И он идёт, не имея возможности ей воспротивиться. Она смеётся, хоть и беззвучно, лишь подрагивая подобно плечам смеющегося человека. Крутит его на месте, меняет направление, будто боится, что он вернётся по собственным следам. В темноте вспыхивают картинки, слишком обрывчатые, слишком смазанные. Но постепенно, он начинает выцеплять из них по кадру. Вспоминать. Гримерка. Брошенные на диванчик как попало камзолы Моцарта и Сальери. Больше ничего, но он узнает. Это тот раз, когда они, успокаивая друг друга после Вивра, впервые поцеловались. Отпрянули друг от друга как ошпаренные после четырёх секунд невинного касания губами и долго молча смотрели, не в силах произнести ни слова. Изгиб гитары Флорана. Микеле очень хорошо помнит, как завидовал, да что там, и сейчас завидует инструменту. Она создана ловить нежные и влюбленные касания красивых рук и отзываться всем своим нутром. Их общая квартира. Небольшие, но частые ссоры, заканчивающиеся бурным примирением на любой ближайшей горизонтальной поверхности. Последний спектакль в Берси. Страх. Его колючки уже давно разорвали душу Микеле. Он поёт, глотая слёзы, зная, что это не только конец Моцарта. Это и конец их истории. Хватит. Лучше оборвать сейчас, на высокой трагичной ноте, чем постепенно видеть отдаление и холод Флорана, погруженного в новый проект. Фло его поддерживает, приобнимает, едва ли не целует на глазах у всех, а он... лишь с мягкой улыбкой отстраняется. Все кончено. Пора закрыть эту главу. Он помнит слёзы и непонимание в тёплых глазах француза. Свои жёсткие слова. Выдирал. Выдирал с корнем, надеясь, что перебесится, успокоится, все наладится и станет как раньше. Не стало. До сих пор каждая мелочь, напоминающая о Моте, рвала на кусочки, а то, что Флоран улыбался и играл, как ни в чем не бывало, било ещё сильнее. Будто он так легко все забыл. А на что ты рассчитывал, Микеле? На что? Он, забывшись, плачет, а тьма лишь толкает его вперёд. К ореолу света. К кровати, на которой двое. Локонте задыхается, узнавая Флорана. "Господи, прошу, помоги, позволь мне проснуться. За что мне это? Видеть его так чётко, будто он рядом... наяву... только руку протяни и коснешься рассыпавшихся по подушке тёмных волос, мягкой кожи. Как он стонет и выгибается..." Микеле хочется моментально зарисовать этот образ, изгиб тела, плавные, но сохранившие свою хищность черты. Пустота за спиной смеётся и в руку толкается лист бумаги и угольный карандаш. Пачкая руки, торопясь, будто он не успеет, Локонте запечатлевает на бумаге драгоценный образ. Флоран будто создан для угля, только он передаст темноту волос и теней, притаившихся в изгибах тела. Мот отрывает руки от простыни и вцепляется ... в чьи-то плечи. У Микеле моментально все внутри падает вниз. До этого остальная часть картины была в тенях, но сейчас они отступают, позволяя увидеть.... Локонте зажмуривается. Он не готов. И никогда не будет. - Мике-е-еле... А-а-ах!!! Громкий и четкий стон заставляет в изумлении поднять голову и увидеть между разведённых ног Флорана, властно и немного жёстко вбивающегося в него... себя. Микеле замирает, не в силах даже вдохнуть. Он сам, его копия наклоняется и слизывает каплю пота с шеи Фло, поднимается языком вверх, провоцируя на поцелуй. Сплетая языки, не давая французу перенять инициативу. Локонте замечает, как из уголка глаза сбежала по виску капля слезы и чувствует разгорающуюся ярость... Он бы никогда не причинил вред Флорану. Что за глупость! Темнота сзади шелестит: "Уже причинил." и он замирает. Правда. Причинил. Своим существованием. Лучше бы они не встретились никогда. Внезапно от особо сильного толчка Флоран вскрикивает, разрывая поцелуй, и распахивает глаза. В полных слезами глазах Микеле видит подчинение, безграничную любовь... доверие. Но вместе с тем там плещится штормом ненависть к самому себе, к своей слабости и зависимости, он хотел бы вырвать её, но уже давно стал получать удовольствие от яда. Нависший над ним Микеле на секунду останавливается, а затем кладет ладонь на горло Моту, под самым подбородком, снова наращивая темп, одновременно с этим, сжимая руку все сильнее. Локонте хочет сорваться с места и оттолкнуть, но замечает то, что заставляет замереть на месте. На лице Флорана написано чистейшее удовольствие, он слегка запрокидывает голову выше, давая больше доступа к своей шее. Из глаз брызнули давно сдерживаемые слёзы, а с губ слетел до того хриплый и пропитанный наслаждением стон, что стоявший Микеле пошатнулся. Костяшки пальцев, сжимающих горло побелели, а безумная улыбка на лицах обоих любовников лишь усиливалась. Особо сильный толчок - и двойника сотрясает дрожь, он кончает глубоко внутрь Фло, с силой сжимая пальцы на его горле. Микеле словно в замедленной съёмке видит, как прогибается сильное тело француза, кончая. Как закатываются глаза, а руки безвольно соскальзывают с плеч тихо смеющегося неМикеле и падают безжизненно на кровать. Он видит, как белые простыни окрашиваются в алый. Двойник смеется все громче и безумнее. Его трясет, словно сумасшедшего в припадке. Трясущимися руками он тянется к подушке и вытаскивает из под неё кинжал, тот самый, используемый на сцене. Только теперь свет искрит на заточенном лезвии. Он последний раз нежно и ласково касается поцелуем губ и, немного отстранившись, шепчет, давясь слезами: - Но я с тобой останусь здесь, - не выйду Из этого чертога мрачной ночи Я никогда; здесь, здесь останусь я С могильными червями; здесь найду Я вечное себе успокоенье.... С каждым словом острое лезвие кинжала входит все глубже в грудь, пока мертвое тело не падает сверху, за секунду до смерти касаясь невинно-любовно руки Флорана, переплетая пальцы... Микеле с криком просыпается. Долго сидит в кровати, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. Но едва ворвавшийся в комнату ветерок касается его рук - вскакивает. Слишком похоже на сон. Тяжело дыша, на ощупь бредет в ванну, где долго и жадно пьёт прямо из под крана ледяную воду, а потом подставляет гудящую голову под поток воды. В сознании проясняется, ровно до той степени, чтобы послать все к чертовой матери и уехать к Флорану. И чем он тогда думал? Что будет легче? Лишь бы простил... Лишь бы дал ещё один шанс... Он в жизни больше так не поступит. Размышления прерывает вошедший в ванную зевающий Лоран, по-дружески ткнувший его под ребра, за что чисто по инерции получает от нервного Микеланджело в челюсть. Оставляя матерящегося Лорана в ванной, Микеле влетает в номер и выуживает из сумки телефон. Сказать. Что угодно. Какой, например, он дурак. Вымолить прошение. Ведь не может больше... Сойдёт с ума... Несмотря на недовольный и прохладный тон Мота, Локонте чувствует такую же тоску, что съедает его сердце. Они договариваются об одной встрече в кафе, по прилету труппы обратно в Париж, на большее Микеле и не смел надеяться. Сдержанно попрощавшись, они заканчивают первый за долгое время разговор. Мик тянется положить телефон на прикроватную тумбочку и, не донеся его до цели, выпускает из ослабевших пальцев. Он стоит, не в силах пошевелиться. На тумбочке лежит лист плотной, слегка желтоватой бумаги и тонкий стержень угля. На листе изображено точь в точь то, что он рисовал во сне. На листе выгибающийся под душащей его тенью Флоран Мот. Только... Он не брал с собой принадлежности для рисования... В номере вообще не было ни одного листа бумаги...