Шиповник

Сад был запущенным, разросшимся — кусты так давно никто не трогал, что они осмелели, набрались силы, расстилая повсюду набухшие ветви, все в шипах. Походили на мокутон и одновременно были не под стать ему — техника не рождала острого. Заросли застыли в тишине и предвкушении, перед грозой нечем было дышать. Доспехи стали сильнее давить на тело, ворот водолазки прилип к горлу. Бездумно Хаширама потянулся к налобной повязке, чуть помедлил и всё-таки стянул её, вытирая мокрое лицо. Волосы рассыпались, частично закрывая обзор, но Сенджу ничего не предпринял, пусть поживут на свободе. В глубине души он надеялся, что драться сегодня не придётся. Всё, кроме наивной надежды в сердце, говорило об обратном. Ветер игрался в сплетениях старого кустарника, создавая лёгкий шорох, под который так удобно неслышно подкрадываться к врагу. Другой должен был выйти с противоположной стороны, оказаться напротив. Но инстинкты шиноби не давали расслабиться. Хаширама улавливал малейшее движение, бегал взглядом от одного скрытого тенью «тайника» к другому. Он так не ждал честного появления, что почти вздрогнул, когда услышал хруст дерева под ногами, увидел неспешно приближавшуюся фигуру. Гигантский цветок, порождённый старым растением, мягко затрепетал под порывом ветра и аккуратно оторвался, падая вниз. Хаширама слегка напряг пальцы, готовясь, когда услышал звук извлекаемого меча. Но Мадара только раз выбросил его перед собой быстрым, почти незримым движением — и спустя секунду ножны щёлкнули, принимая клинок. Шаринган был чужим кеккей генкаем, но Хаширама знал его способность подмечать движения, неразличимые обычным глазом. И подумал теперь — увидел ли Мадара, как отразился в стали алый цветок, разрезанный на мелкие кусочки. Кровавый ворох потревоженно роился в воздухе — Мадара прикрыл глаза. А когда открыл, его радужка была непривычно черна. Алые лепестки крутились и вертелись калейдоскопом, словно на них рассыпался проклятый Мангекё. Оба молча и пристально глядели друг на друга. Без огня лицо Учихи выглядело измождённым. Что-то тянуло из него жизненную силу — Хаширама и раньше это подмечал. Но не говорил ни слова: Мадара посмеялся бы и загонял вусмерть. Ведь единственный способ, который им остался, чтобы излить свою тоску — биться до бессилия. Мадара нахмурился, свёл тонкие брови у переносицы. Однако серьёзность никак не портила его лицо. Когда-то давно Хаширама неожиданно для себя понял, что его враг красив. Понял не сам, свои люди подсказали. Разойдясь, мальчишки не переставали следить друг за другом. При каждой новой встрече цепко оглядывали противника и проверяли на прочность, на рост — кто чем новым может похвастаться. Они взрослели вместе, пытаясь обогнать и подколоть другого, залезть сталью под доспехи, ставшие подросткам не в пору. — Мы всех ваших перебили. Некому тебя стричь, Хаширама Сенджу. Дай-ка я помогу. По ту сторону реки Учиха саркастично вздёрнул брови и ухмыльнулся. Конечно же, вспомнил все детские подколки и сделал выводы. Кунай пролетел под ухом и, продрав накидку с символом клана Сенджу, воткнулся в дуб. Но, как бы ни хотел Мадара подвесить Хашираму болтаться, отраставшие понемногу волосы выдержали испытание. Поначалу Учиха был худым и высоким, как палка. Как вороний птенец-переросток, со встрёпанными патлами и резким неприятным голосом. Но прошёл всего год, а может, и меньше, как он окончательно поменял своё детское смешное оперение. Мадара стоял на пригорке, глядя сверху вниз на подобравшийся отряд противника. Несколько Сенджу, посмелее, поноровистей, закусили удила и били копытами перед битвой, посылая насмешки и издёвки на ту сторону. — Эй, Учиха! Мадара Учиха! Как у такого страшного Таджимы уродилась такая цаца, как ты? Кто-то по нужде в лес ходил и тебя нашёл, тенговское отродье? «Таджиму поминают… Неужели кто-то из старших забавляется?» Хаширама хотел оглянуться, найти кричавшего, но почему-то по-прежнему смотрел на Мадару. Тот стоял, ничего не отвечая на выпады, скрестив руки на груди. Солнце било ему в спину, очерчивая светом фигуру, вырезая из неба кончики непослушных прядей волос. «Цаца», — мысленно повторил Хаширама. И вдруг заметил, что юношескую угловатость Мадара с себя окончательно скинул. На смену ей пришла горделивость и статность. В красивых и правильных чертах лица светилась уверенность и то спокойствие, которое приходит с возрастом и опытом власти. «Зря они так, про найдёныша», — подумал Хаширама. Потому что во всех действиях, решениях и желаниях Мадары ярко горела порода, как символ клана на чёрном фоне его одежды. Та взрывная, яркая, жестокая порода Учих, которую не любили и не принимали Сенджу.

***

Тобирама присел рядом на корточки и заглянул в лицо. Брат сделал вид, что не заметил, и продолжал в некоторой задумчивости кидать камешки в стену. Потом всё-таки повернулся, приоткрыл рот, словно хотел что-то спросить. Но нахмурился и замолк. И вдруг: — А!.. Как ты думаешь, у Мадары уже было много женщин? Тобирама широко распахнул глаза, а потом крепко-крепко их зажмурил. Сипло проговорил: — Почему я вообще должен думать об этом? — Ну, — камешек со стуком скатился на землю, — если не было, то будет. Девушки, они любят таких… такого… Жестами Хаширама навертел что-то в воздухе, то ли гриву, то ли предполагаемую стать шинобскую. Тобирама посмотрел на брата почти ласково. Потом поднялся с корточек и пригвоздил в своей любимой безапелляционной манере: — Его будут бояться. А полюбят — тебя.

***

…помолчав, Мадара беззвучно осклабился. Он скалил свою ухмылку совсем как отец — Хаширама не раз видел это выражение, когда старшие вступали в молчаливую схватку поверх голов своих детей. Ничего хорошего такой оскал означать не мог. — Сенджу… Мадара словно обращался ко всем сразу и одновременно — конкретно к каждому. Его голос тоже изменился с возрастом. Из него до конца ушла дрожь, странные высокие ноты, из-за которых вопль «Хаширама-а-а-а!!!» в атаке резко бил по ушам. Теперь тембр сменился, стал ниже и увереннее, даже мог расточать обманчивую мягкость. — Я пошёл в мать. Это такой человек, который рожает детей. Вы должны это помнить, если ещё не отпочковываетесь друг от друга. На последних словах Учиха перестал смотреть в пространство перед собой — смерил взглядом Хашираму. Сенджу знал, что сейчас он видит только его. И битва начнётся лишь по их беззвучной договорённости. Клану Лесных это не нравилось. Клану Учих, скорее всего, тоже. Никому не по вкусу, когда лидеры двух враждующих сторон внутренне ближе лучших друзей. Некомфортно. Кажется, что обманывают. Кажется, жертвуют чужими жизнями, чтобы в запале боя просто улыбнуться друг другу. Лоб Мадары разгладился. — Я согласен, — сказал он тихо, но чётко, как отрезал. Хаширама настолько сильно ждал и не ожидал одновременно, что сразу не нашёлся, что сказать. Ещё боялся не сдержать эмоций — как бы Учиха не засмеял его за выражение лица. Но Мадара не смеялся. Он просто стоял и ждал. А Сенджу застыл и не знал, что ему делать. Как поступают при заключении мирного договора, пожимают руки? Но здесь не было никого, кроме них. Не перед кем скреплять обещание. Только когда по лицу Мадары скользнуло лёгкое недоумение — сомнение в серьёзности того, что сейчас творилось — Хаширама двинулся к нему с раскрытой для рукопожатия ладонью. Он не помнил, когда в последний раз они так долго стояли рядом без схватки. «Неужели… можно?» Вытянутая рука дрогнула. Сенджу вместо того, чтобы поймать чужую кисть, подошёл вплотную и положил ладонь на вихрастый затылок, притягивая к себе, прижимаясь лбом ко лбу. Он увидел, как расширились глаза его друга, но только тихо засмеялся. Потом почувствовал руки на своих плечах. Панцири доспехов столкнулись с тихим хрустом. — Только не говори, что ты плачешь, идиот, — послышался шёпот. Хаширама не плакал. По крайней мере, ему казалось так. — Это пот. — Что, весь взопрел от нетерпения? Мадара смеялся над ним. Привычно, как в детстве. Только вот незадача, оба успели повзрослеть. Их руки почти одновременно скользнули ниже, к ремням доспехов. Вот тут на полпальца отогнут металл — Хаширама помнит, не раз пытался пробиться туда кунаем. Застёжки поддались легко, и полые ракушки покатились по траве. Двое тут же сцепились в железных объятьях, сжимая крепко, до хруста костей. Сенджу чувствовал, как дрожат руки, как дурманит голову. Он сжал непослушными пальцами жёсткую прядь, прислушиваясь, как бешено колотится сердце. И как трепещет под рёбрами и бьётся пульс в жилке на шее у другого. По спине вслед движению чужой руки бежал холодок — скрытые в рукаве кунаи, с которыми Мадара не расстаётся. Гложут ли его сейчас сомнения? Ищет ли он нужную точку, чтобы при случае всадить под лопатку клинок? «Пускай так… — бездумно не разрывал объятий Хаширама. — Пускай так…» Он хотел откинуть голову и посмотреть Учихе в лицо. А ещё он хотел… Ему… всегда этого хотелось?..

***

— Ххха!.. В духоте палатки под самым потолком бился светлячок. Хаширама резко сел в темноте и несколько минут смотрел на него, единственный источник света. Потом обмяк, опёрся о прикрытые колени локтями. Бока раздувались, рёбра ходили ходуном в попытке выловить хотя бы немного воздуха. Хаширама прикрыл веки и молча дышал с хрипотцой, которая слишком громко слышалась в полнейшей ночной тишине. Уложил голову на раскрытые руки, жал на глаза ладонями, словно хотел вдавить их в глубь черепной коробки. Никак не отреагировал на прикосновение к мокрому от пота плечу. — Кошмар? Сонный голос Тобирамы звучал удивлённо. Ещё бы, кошмары для них закончились ещё в детстве. Шиноби снится темнота внутри холщового мешка. — Нет. — А что? — Не знаю. «Точно не кошмар. Не хочу думать, как это называется». Тобирама неодобрительно завозился в спальнике. Он что-то подозревал. Хаширама не представлял, на кой чёрт ему достался такой всё и всех подозревающий брат. Но, как бы то ни было, младший Сенджу слишком часто догадывался правильно. — Ты не просто не знаешь, ты не задумываешься, а значит… Хаширама перебил его непринуждённым смехом, снимая атмосферу дознавательской, и повалился на спину, пытаясь расслабиться. — У меня есть дела поважнее, над которыми я ломаю голову. Другое не всегда влезает. Брат опять глубокомысленно заворочался. — Дела эти… Опять Учихам письмо мира послал? — Послал. Оба замолкли. В палатке воцарилась тишина, слышно было только дыхание, да тихий стук крылышек светлячка. — Он откажет. Голос Тобирамы звучал глухо — младший отвернулся к стенке. — Откажет, — негромко подтвердил Хаширама. Больше не сказал ничего, а только пристально смотрел на маленький живой огонёк — единственное, на чём сейчас мог сфокусироваться взгляд. «Интересно, — подумал Сенджу и моргнул, — смотрит ли он в ответ?»