Предсказуемость

— Что ты там вертишься. Я задержал дыхание. Осторожно повернулся в объятиях. Теперь мы лежали на боку, лицом к лицу. — Думаю. — Предсказуемо, — пробормотал Цзинъянь. Ну знаете ли! — Думаю, что вот, значит, кто в твоём вкусе, — мстительно сказал я. — Ты предпочитаешь тощих болезненных книжников. Лживых стратегов средних лет. — Вроде бы у Пятого брата был один такой, — задумчиво сказал Цзинъянь. — Или два. Я припомнил почтенного старца, которому принц Юй был обязан провальной историей с подменой преступника в темнице. — Немолодых стратегов, принадлежавших твоему Пятому брату, — согласился я. — В этом чувствуется некая ущербность чувств. Любой даос сходу скажет, что в детстве принц Юй, должно быть, жестоко уязвил твою гордость, и с тех пор ты испытываешь болезненную тягу к тому, что принадлежало ему. Цзинъянь притих у меня под боком; я забеспокоился. — Эй. — Я приподнялся не локте, вглядываясь в его лицо в полутьме, и шершавая тёплая ладонь соскользнула с моего плеча. — Это же просто шутка. Он сказал что-то так тихо, что я не расслышал ни слова. Я дотронулся до его лица, ощупал острую скулу, погладил по щеке. — Цзинъянь? Он глубоко вздохнул и сказал громче: — Некоторая доля истины в этом есть. — Что? — я хлопнул глазами. — Тебе нравился тот дедуля? Попытка вернуть разговору лёгкий тон не удалась. — Любил я Линь Шу, но влюбился в Мэй Чансу. — Он неловко пожал плечами. — Я... действительно предпочитаю хитрых стратегов. Любой даос скажет, что моя неприязнь к ним — признак скрытого влечения. — И отрицания, — ошеломлённо пробормотал я. — И отрицания, — согласился он. — В юности ты был братом моего сердца. С отважными и искренними я, выходит, предпочитаю дружить. А вот, э-э-э... — Драть, перегнув через перила, — подсказал я. — Это было один раз! Моя рука всё ещё была прижата к его лицу, и потому я почувствовал, какой горячей мгновенно стала его щека. И — могу поспорить — уши, виски и даже загривок. У меня и у самого закололо губы от прилива крови при этом воспоминании. Цзинъянь уткнулся лбом мне в грудь. Пусть я толком не мог его видеть, но он всё равно смущался, как мальчишка. Я находил это очаровательным. (Хотя словечко, замечу, было из казарменного лексикона, ничего нового для нас обоих, и слышали бы вы, что иногда слетает с губ Цзинъяня, когда мы остаёмся наедине). — А неплохо было, — с удовольствием заметил я. — И перила крепкие, и обзор отличный. Цзинъянь затаился, как тигр перед броском, а затем его рука скользнула по моим рёбрам, и... Ай! — Не щипайся! — обиженно вырвалось у меня. Вышло настолько по-детски, что даже мне самому почудилось, будто я слышу эхо из прошлого. Цзинъянь вздохнул, выпрямился, просунул руки мне под мышки, подтянул повыше. Ладони скользнули мне на лопатки, и объятия сомкнулись, как доспехи. Защита от любого удара. — Не буду, — тихо сказал он. Я выпростал руку, положил ему на макушку, погладил. Начала накатывать усталость: меня никогда не хватало надолго, а час Крысы уже перевалил за последнюю четверть. — Ты извращенец, конечно, но должен же даже у тебя быть какой-нибудь недостаток, — сонно сказал я. — Стратеги так стратеги. Зато теперь ты наконец можешь с полным правом звать меня «младшим братом»... Ещё бы: в юности я всегда вскидывался и ругался — какой я ему «Сяо», я всего на полгода младше. — Если хочешь, — совсем тихо сказал Цзинъянь мне на ухо, — можешь побыть моим. Его сердце билось близко-близко, размеренно и сильно, как военные барабаны в лагере отца-полководца — самый надёжный и успокаивающий звук в мире, и у меня сами собой закрывались глаза: — Я подумаю. — Предсказуемо. Я его ущипнул.