Пленница Исфахана.

Шум и крики в огромной зале затихли, точно по волшебству. Быстрым, но уверенным шагом к подиуму шел сам волшебник Средиземноморья — Рескатор. Легкий шепот возобновился, но все равно был не громче шагов знаменитого пирата. Эривян склонился почти до земли. — Чем такой скромный и неприметный человек, как я, — пропел он, — может быть полезен сиятельному Рескатору? Человек в черном перевёл взгляд с пустого подиума на склонившегося человека, и голосом, в котором никто не уловил едва слышную ноту растерянности, спросил: — По моим сведениям, сегодня должны были продавать редкой красоты рабыню, француженку. Это так? Черкесский князь выкрикнул что-то отчаянное, Шамиль-бей призвал на чью-то голову всех демонов преисподней, шум и крики почти заглушили Эривяна, но Рескатор услышал его ответ. — Продана, продана… О, простите, простите, господин… — Кому? — взревел Рескатор, теряя самообладание. Но покупатель был не известен. Его не знал никто, его впервые здесь видели, и вообще он был совершенно темной личностью, которую проклинали все несостоявшиеся покупатели. И самым большим ударом был даже не сам факт, что кто-то, явно иноверец, обошел на торгах правоверных мусульман, а то, как он это сделал! Пятьдесят тысяч за рабыню — и оба исчезли из батистана до того, как бывший владелец сокровища, обезумевший от какой-то ненормальной ревности, успел вызвать нового покупателя на дуэль. Как оказалось, странный покупатель и его собственность исчезли не только из батистана, но и из Кандии. Все двери города, которые могли быть открыты связями или деньгами Рескатора, были открыты. Её видели везде — и не видели нигде. Рескатору то и дело приводили светловолосых рабынь, в основном русинок, даже, кажется, нашли двух беглых. Анжелики в Кандии не было. Мало того, её не было ни в одном из известных ему гаремов. В который раз собственная жена ускользнула от него, но именно сейчас граф де Пейрак точно знал — он должен, обязан её найти! Пусть он впустую уже который месяц крейсирует по чертову Средиземному морю — она жива, а, значит, он найдёт её! *** — Вы солгали мне, — услышала она вкрадчивый голос у себя за спиной. — Вы говорили, что при дворе короля Франции таких красавиц, как вы, столько, сколько волн в океане, но я не увидел ни одной, достойной Фирюзе-ханум. Резко обернувшись, Анжелика встретилась взглядом с огромными темными глазами мужчины, красиво обрамленными бархатными ресницами. Желтоватое лицо ее нового хозяина с курчавой черной бородой выражало радость триумфатора. На мужчине были только атласные брюки, перетянутые под икрами ног и скрепленные у пояса широкой лентой с драгоценными камнями. Гладкая грудь блестела, смазанная сладко пахнущими мазями, мускулистые руки и плечи вызывали мысль о недюжинной силе. Черные волосы были напомажены и зачесаны назад. Быстрым движением он сбросил разукрашенные сандалии, вытянулся на подушках низкого дивана и в упор посмотрел на Анжелику. Где-то за занавесями в глубине комнаты раздался неприятный звук, и тут же громко запела флейта. Мужчина потянулся за сладостями, лежащими на подносе, который стоял на столике около дивана. Все они были разных цветов, включая прозрачное желе и фисташковую нугу. Он отправил в рот фруктовый шербет и слизнул с кончиков пальцев сладкую массу. Каждый его жест был наполнен такой бесстыдной чувственностью, что Анжелику, которая, словно зачарованная, смотрела на него, бросило в жар от унижения. Эти роскошные восточные покои с тяжелым воздухом, наполненным благовонными курениями, светящиеся похотью черные глаза мужчины, его чувство самодовольного превосходства, плохо скрываемая радость от того, что он наконец-то заполучил ее — все это подавляло ее волю. — Помните, вы когда-то интересовались, как одеваются мои наложницы? — лениво протянул он, блестящим от удовольствия взглядом окидывая гибкую фигурку молодой женщины, облаченную в широкие шелковые брюки, полупрозрачную сорочку из муслина, окрашенную в красный цвет, и затейливо расшитую безрукавку. На тщательно расчесанные волосы Анжелики, украшенные ленточками, которые свисали ниже плеч, была надета маленькая, плотно сидящая круглая шапочка, покрытая цветным шарфом из тонкого шелка с небольшой бахромой в уголках. Когда мужчина переступил порог ее комнаты, она поспешно закуталась в легкое, как паутина, покрывало, изготовленное из шерсти коз, что, впрочем, не смогло скрыть ее соблазнительные формы. — Теперь вы сами стали одной из них… Видя, что она не собирается отвечать ему, он притворно вздохнул. — Неужели вы меня не узнаете, маленькая фузул? Правду говорят, что у женщин короткая память… — Отчего же, я отлично вас помню, ваше превосходительство посол Персии Мохаммед Бактериари Бей, — тихо, но твердо проговорила Анжелика. Он откинулся на подушки и расхохотался. — Каждое слово, срывающееся с ваших уст, как подснежник, цветущий в горах Кавказа! Если вы помните меня, то наверняка не забыли, как тогда, во Франции я просил научить меня любить европейскую женщину. Мягко, как кошка, Бактериари Бей поднялся с дивана и вплотную приблизился к Анжелике. — Вам не кажется, что сейчас наступило время для молчания и томительных вздохов? Вы в моей стране, в моей власти, и теперь мне нет нужды смиренно ждать вашего разрешения, чтобы обладать вами… С этими словами он заломил ей за спину руки и с силой приник губами к ее губам. *** Когда Савари доставили на борт «Морского орла», тот прижимал к своей груди объемный сосуд, запечатанный красным сургучом. Потешный старик, попав в каюту капитана, то и дело протирал свои очки, суетился, всплескивал руками, и в другой ситуации Рескатор бы повеселился, глядя на него, но теперь ему было не до смеха. — Я слышал, что вы сопровождали госпожу дю Плесси в ее странствиях? — сверля аптекаря мрачным взглядом, проговорил он. — Да, монсеньор, — старик отвесил ему поклон, и тяжелая бутыль едва не выскользнула из его ладоней, отчего он вскрикнул и хлопотливо устроил ее поудобнее, обхватив обеими руками. — Что у вас там? — поморщившись, спросил Рескатор. С массой предосторожностей старик вытащил обмазанную красным сургучом пробку и подставил горлышко под нос флибустьеру, ничуть не смущаясь стремительно шагнувшего к нему чернокожего телохранителя с саблей наголо. — Ощущаете этот божественный аромат, монсеньор? — затараторил он. — Персидские государи заплатили бы за него десять мешков золота, это царский настой! — Это какое-то лекарство? — осведомился Рескатор с внезапно вспыхнувшим интересом. — Это чистое минеральное мумие, извлеченное из священной скалы персидского владыки, — гордо проговорил аптекарь. — Я слыхал об этой мази, арабские купцы говорили, что она дорого стоит, — задумчиво проговорил флибустьер. Ученый удовлетворился произведенным впечатлением и вытащил из кармана палочку красного сургуча и трут с огнивом. — Я запечатаю сосуд заново, стоя против ветра, потому что достаточно малого испарения мумие, чтобы вспыхнуло пламя. Я убедился в этом во время своих опытов. — Интересный эффект, — пробормотал Рескатор. — Где вы достали это снадобье? — О, в этом мне помогла мадам дю Плесси-Бельер, — проговорил аптекарь, возясь со своим сосудом. — Она получила его от Бахтиари Бея, персидского посла при дворе его величества Людовика XIV, когда он был во Франции с официальным визитом. Говорили, — хохотнул Савари, — что он требовал у короля отдать ему мадам дю Плесси, самую прекрасную лилию Версаля, в качестве награды за успешное выполнение миссии. Но, как вы понимаете, ему пришлось уехать с пустыми руками. — Очень занимательно, — Рескатор резко поднялся из-за стола и начал ходить по каюте. — И где сейчас этот посланник? — Думаю, вернулся в Исфахан, ко двору Сефи II Солеймане, шаха Персии. Он родственник Шейха Али-хана, главного визиря шаха Сефи II. — Это тот самый Шейх Али, который недавно установил 5%-ный налог на серебро, перевозимое из Исфахана в Персидский залив, а оттуда в Индию? — живо осведомился Рескатор. — Да, он, — согласно кивнул аптекарь. — А еще Шейх Али пытается навязать голландцам покупку всего шелка, поставляемого в Исфахан с берегов Каспийского моря. Каков хитрец! — Хм… А Бахтиари Бей столь же влиятелен, как и его родственник? — со значением проговорил пират. — Вы хотите спросить, достаточно ли у него средств, чтобы выложить 50 тысяч пиастров за зеленоглазую невольницу на торгах? — хитро посмотрел на Рескатора поверх очков Савари. — Думаю, мы прекрасно поняли друг друга, — с этими словами Рескатор подошел к старику и дружески похлопал его по плечу. *** Прибыв в Нисф-е-Джахан, как называли персы Исфахан, что означало «половина мира», Рескатор дал понять, что представляет здесь интересы султана Константинопольского и что ему нужно обсудить нечто очень важное с Шейхом Али. Любовь мусульман к пышности нравилась Рескатору. Проезжая через город на своем черном коне, в шитом серебром белом шерстяном плаще, в сопровождении эскорта в роскошных одеждах, с великолепным оружием, приобретенным на побережье у торговцев-португальцев или в глубине страны у египтян, он получал удовольствие, видя, какое сильное впечатление производит его кортеж на жителей Исфахана. Сефи II Солеймане встретил его с помпой, и все три дня празднеств, последовавших после его прибытия, курился фимиам, грохотали барабаны, в сладострастном танце кружились танцовщицы, подбрасывая бубны, в развевающихся прозрачных покрывалах. На подносах разносились изысканные яства, а в хрустальных графинах — прохладительные напитки и душистый шербет. Отовсюду слышались шутки, смех, но веселье было скорее показным, чем искренним — все зорко приглядывались и прислушивались ко всем, и беззастенчиво следили друг за другом. «Змеиное логово», — с неожиданной неприязнью подумал Рескатор, и впервые мир, в котором он прожил последние десять лет, вызвал у него отторжение. Что изменилось в его душе? Что заставило его измениться? Он не знал ответов на эти вопросы, но чувствовал, что головокружительная одиссея на Средиземном море близится к завершению… Когда торжества подходили к концу, шах Персии объявил Рескатору, что готов вести переговоры с ним, а в его лице — и с великим султаном Константинопольским. Аудиенция была назначена на ближайший вторник, и Рескатор понял, что у него есть всего два дня, чтобы вызволить Анжелику. Он несколько раз на приемах встречался с Бахтиари Беем, чей мрачный вид внушал ему беспокойство. Рескатору оставалось только гадать, что произошло между этим персом и его новой наложницей, и все ли с ней в порядке. Но больше всего его мучил вопрос — не ошибся ли он в своих предположениях, не свалял ли дурака, отправившись сюда, прикрываясь именем султана? Если его дерзкий обман раскроется, то его голова украсит городские стены Исфахана… Но Савари, проникнув в дом персидского посланника под видом аптекаря, заверил Рескатора, что совсем недавно туда тайно доставили женщину, которая своим появлением переполошила весь гарем. Что она выкинула — неизвестно, но теперь ее не выпускают из покоев, а Бахтиари Бей ходит темнее тучи. — То есть никто из домочадцев ее не видел? — уточнил флибустьер. — Только одна девушка, которая ей прислуживает, но господин запретил ей рассказывать хоть что-то про новую хозяйку под страхом смерти. Возможно, он боится ревности своих жен, — пожал плечами Савари. — Или бешеного темперамента мадам дю Плесси, — криво улыбнулся Рескатор. — Переговори с этой девушкой-служанкой, посули ей любые деньги за то, чтобы она тайно вывела к нам свою госпожу. Пообещай ей свободу и безопасность — все, что она пожелает. — Не проще ли будет договориться с Бахтиари Беем напрямую? — осторожно проговорил Савари. — Не думаю, что мне есть, что предложить ему взамен, — задумчиво проговорил Рескатор. *** Сквозь деревянные навесы в окна пробивался зной. В фонтане, расположенном во внутреннем дворике дома, монотонно журчала вода. Ни звука не доносилось из внутренних покоев — гарем сморил послеобеденный сон. И только одна женщина не спала. Зеркало в тяжелой золотой раме отражало ее осунувшееся, с мешками под глазами лицо, которое еще совсем недавно было свежо и прекрасно, как роза. Анжелика не ела уже больше двух недель, и только один раз в день безмолвная служанка приносила ей немного воды в изукрашенном драгоценными камнями кубке на серебряном подносе. Молодая женщина воспринимала это, как издевку — она предпочла бы съесть кусок черствого хлеба прямо с пола, чем жадно глотать мучительно малое количество воды из дорогого сосуда. Она чувствовала, что скоро умрет, и ей было до слез жаль, что она не встретилась с тем, кого так искала, что никогда больше не увидит своих сыновей, не вдохнет вольный ветер полей и лугов Монтелу… Раскаивалась ли она в своем поступке? Скорее да, чем нет, но изменить уже ничего было нельзя. Бахтиари Бей никогда не простит ее. Может, это и к лучшему… Стоила ли сейчас ее жизнь бесправной наложницы хоть что-то? Хотела ли она жить дальше, влача жалкое существование рабыни? Дверь ее комнаты тихонько приоткрылась, и в нее бесшумно проскользнула девушка-прислужница, прижимая палец к губам. — Нестан? — тихонько позвала ее Анжелика, вяло удивляясь, что та пришла в неурочное время. Мысли в ее голове были неповоротливы, как каменные валуны, а рот пересох от нестерпимой жажды. Девушка скользнула к ней и, прижав губы к ее уху, прошептала: — Господин Рескатор хочет увезти вас отсюда сегодня ночью. Проговорив это, она быстрым движением положила на колени Анжелике кусок лепешки и убежала. Та сначала долго ее рассматривала, словно не веря своим глазам, а потом, прикрыв веки, начала отламывать от нее маленькие кусочки и класть их в рот, медленно пережевывая. По щекам ее струились слезы… *** Когда, завернутая до самых глаз в темное покрывало, Анжелика попала в его объятия, Рескатор сначала крепко прижал ее к себе, а потом стал осыпать поцелуями ее лицо. — Вы живы… Живы… — шептал он, пьянея от счастья. А она не сводила с него изумленных глаз, не веря, что перед ней стоит ее муж, которого она долгие годы оплакивала, безрезультатно искала на Средиземном море, попадая из одной смертельной ловушки в другую, пока едва не погибла от истощения в роскошном гареме в Исфахане. — Жоффрей, — внезапно осевшим голосом проговорила Анжелика, обвивая исхудавшими руками его шею. — Любовь моя… — Все позади, теперь вы в безопасности, — он укачивал ее, словно ребенка, ужасаясь тому, каким хрупким, почти невесомым стало ее тело. — Этот негодяй поплатится за то, что сделал. — Ему было, отчего разозлиться, — одними губами улыбнулась Анжелика. — Когда он пришел, чтобы… предъявить на меня свои права, я ударила его медным кувшином по голове. — Ах, грубиянка! — проговорил он с шутливым осуждением, но на самом деле был в восторге от ее поступка. — А в нем были раскаленные угли, — продолжала она, — и его волосы и одежда загорелись. Он хотел заколоть меня кинжалом, но потом подумал, что долгая и мучительная смерть от голода куда лучше удовлетворит его жажду мести. Вздрогнув, Анжелика покрепче прижалась к мужу. — Что бы вы не совершили, его поступку нет оправдания, — твердо проговорил Жоффрей. — Пытаться овладеть женщиной силой — это варварство, а морить ее голодом — преступление. Завтра же об этом узнает шах Сефи, а в свете того, что вы — моя жена, — он нежно коснулся ее губ губами, — Бахтиари Бею грозит нешуточное наказание по законам ислама. Но это будет завтра, а пока, — Пейрак обнял ее за талию и, осторожно поддерживая, повел в сторону дома, где его разместили, как посланника султана, — я накормлю вас, мое бедное дитя. Желаете ли десерт из орехов или, может быть, персидскую нугу?..