Его решение

Оби-Вана хорошо обучали в Храме, как и всех юнлингов. Правила, правила, правила, которым он должен был следовать всю свою жизнь, вбивали в его голову раз за разом, да так, что он даже во сне их видел. Он научился жить по ним. Он приспособился. Еще в раннем детстве он понял, что джедаи не только могли управлять Силой, но и должны были нести ответственность — огромную ответственность за все свои поступки. Что именно поэтому существовали правила, которые никогда, ни в коем случае нельзя было нарушать, ведь тогда пострадали бы невинные. Пятилетний Оби-Ван повторял себе это каждый вечер перед тем, как закрыть глаза. Он думал, что это будет довольно просто — просто не делать то, что запрещено. Думал, что не повторит ошибок тех, кто из-за привязанностей, из-за своих желаний и ради выгоды пал на Темную Сторону. Думал, что окажется сознательнее большинства, всех тех, кто выходил за двери Храма прямиком в руки новых наставников, рыцарей-джедаев. Тех, которые должны были окончательно наставить на путь истинный каждого из своих падаванов. Кто же знал, что именно его, Оби-Вана, наставник заставит задуматься о том, что сложнее, чем кажется. Откроет глаза, без единого слова объяснит, что все не так просто, как кажется, когда ты пятилетний впервые видишь Кодекс и слушаешь список запретов, витиевато диктуемый мастером Йодой. В пять лет нельзя понять того чувства, что терзает сердце, душу и тело, когда ты просто смотришь на него. Своего наставника, своего мастера, самого близкого и единственного, кто когда-либо сможет тебе помочь. В пять лет ты не понимаешь, как можно потерять возможность даже дышать от одного только его взгляда, как можно хвататься за грудь, когда он не видит, как можно просто желать чего-то, что и сам не можешь объяснить. Оби-Ван не мог. Оби-Ван не понимал. Оби-Ван понятия не имел, что это бывает вот так — сильно, больно, будто режут сердце, и в то же время прекрасно, как прорастающий через грудь умершего цветок. Как новая жизнь, уничтожающая старую, которая ее питает и дает силы существовать, а сама разлагается. Точно так же разлагалось сознание Оби-Вана каждый раз, когда он осознавал, что стал еще более зависим от Квай-Гона, чем год, месяц, неделю назад. Его мир рушился, мысли путались, а повторяемые постоянно правила стали казаться пустыми звуками, эхо, отголосками того, как он по-настоящему должен был жить... Или же хотел, но не был должен. — Оби-Ван, это не те чувства, которые могли бы от меня ускользнуть. Ты же понимаешь это. Должен понимать. Голос Квай-Гона был как и всегда тихим, вкрадчивым. Он говорил без тени сомнения, не пытался манипулировать или воззвать к чему-то в мыслях Оби-Вана, он просто... Был честен. У Квай-Гона были свои тайны, но когда речь шла об Оби-Ване, он говорил только правду и ничего кроме правды. Его шепот словно проникал под кожу Оби-Вана, разбегался по шее, рукам, спине, заставлял поводить плечами, чтобы избавиться от этого сладко-ноющего ощущения. Не слушать его было просто невозможно — Оби-Ван при всем желании бы не смог проигнорировать даже самую простую и глупую фразу, которую ему когда-либо говорил Квай-Гон. Оби-Ван смог увернуться от его прикосновения, но уйти от того, что Квай-Гон произносил, не мог. Он просто отошел к окну, за которым зажигались вечерние огни Корусанта, и посмотрел вниз, туда, где между десятками домов открывалась бездна — но вскоре услышал мягкие шаги за своей спиной, а потом и вовсе почувствовал теплые руки Квай-Гона на своих плечах. — Это не страшно, Оби-Ван, — нежно сжал его плечи Квай-Гон, и Оби-Вана прошибла дрожь, пробежавшая от его рук до самых пяток, пригвождая к полу. Почему, почему его прикосновения так приятны? Оби-Ван на самом деле знал ответ, и он ему не нравился. — Нет, это страшно, мастер Квай-Гон, — ответил он, облизывая пересохшие губы, и с трудом выровнял дыхание. — Почему же? — спокойно поинтересовался Квай-Гон. — Потому что это привязанность, а привязанности... — Оби-Ван замолк. Он знал, какое слово должен был произнести, но просто не мог — будто воздух в горле сперло, онемел язык, губы свело. Квай-Гон не стал заканчивать за него. — Не все правила стоит воспринимать буквально. От того, что ты будешь прятать свои чувства, они не исчезнут, лишь изменят тебя изнутри — и лучше бы в хорошую сторону, а не как часто бывает, Оби-Ван. Рука Квай-Гона соскользнула с плеча Оби-Вана и легла на его грудь; Квай-Гон едва заметно склонился к нему, чтобы обнять, а Оби-Ван снова начал задыхаться. Он не мог понять, он не мог осознать самой концепции такой сильной связи душ, как влечение, влюбленность и любовь. В тот день, когда Оби-Ван назвал это любовью, он сам разрушил все границы, вдоль которых старался идти с самого детства. Не отклоняясь, почти слепо следуя всем указкам и зазубривая постулаты, отпечатывая их в своем мозгу горящими буквами, чтобы никогда не забыть — а на самом деле так просто разрушить их парой честных мыслей. — Никто не вправе тебя судить — ведь никто не сможет быть тобой. Это лишь твое решение, Оби-Ван, просто... Прими его. Сделай выбор, который ты считаешь правильным. Квай-Гон всегда умел донести мысль, по крайней мере, до Оби-Вана. И тот понимал, какой выбор ему стоило сделать — но не был уверен, что у него просто хватит духу. Что у него хватит сил переступить через все, во что он верил, что повторял из раза в раз, из года в год, что считал непреложной истиной. Что казалось таким простым, даже элементарным, когда Оби-Вану было пять, десять лет, и стало таким сложным в пятнадцать. Он осторожно обернулся и посмотрел Квай-Гону в глаза. Тот был так близко — ближе, чем обычно, а его ладони на плече и груди Оби-Вана казались горячими, коснулся бы кожи, а не одежды, — оставил бы след. У Оби-Вана тянуло внутри, даже слова не желали срываться с губ, словно желали остаться в легких и в мыслях, поближе к... Квай-Гону. Оби-Ван медленно поднял руку и поднес ее к лицу Квай-Гона. Легко коснулся скулы, мягкой бородки — Квай-Гон сделал то же самое, но его прикосновение почти обожгло щеку Оби-Вана, настолько его ладонь была горяча. Оби-Ван сглотнул, потянулся к Квай-Гону, второй рукой схватился за его плечо, чтобы не упасть, и замер в паре сантиметров от его губ. Он буквально чувствовал дыхание Квай-Гона, он бы успел прочувствовать каждое его слово до того, как оно было бы произнесено, и оставалось только набраться смелости. Но правила били в виски Оби-Вана набатом. Они, казалось, уничтоженные, растоптанные им же самим, снова и снова звучали в его мыслях нестройным осуждающим хором, мешали рассуждать, мешали чувствовать. Они забирались в уши и в глаза, и Оби-Ван не мог избавиться от них — он слышал и видел только то, чему его учили в Храме с младенчества. Он бы так хотел от них отказаться. Он бы так хотел их забыть, но вместо этого просто тяжело выдохнул и, плотно сомкнув губы, обессилено упал на Квай-Гона, крепко его обнимая. Крепко зажмурился. Вздрогнул, когда Квай-Гон осторожно обнял его в ответ и погладил по голове, запуская пальцы в короткие волосы, мягко щекоча шею. — Я не могу, — произнес Оби-Ван, чувствуя, как слова прорываются через горло, царапая его острыми, словно лезвия, звуками. — Не сможет никто, кроме тебя, — ответил Квай-Гон, прежде чем коснуться губами его лба. В чем-то он был прав. Нет, на самом деле, Квай-Гон был прав во всем — но легче от этого Оби-Вану не становилось. В свои пятнадцать он уже с трудом дышал рядом с ним, и было страшно представить, каково это — прожить всю жизнь... Испытывая это. Оби-Ван не хотел. Оби-Ван хотел, чтобы все закончилось, чтобы все стало просто, как когда ему было пять и он считал глупцами тех, кто ради любви уходил из Ордена или забывал об идеалах кодекса. А теперь Оби-Ван сам был близок к тому, чтобы сойти с четкого, освещенного мечами мудрых джедаев пути и шагнуть в черную бездну, опустившись на самое дно.