Любимый кактус призывника Волкова

Правила пожарной безопасности висели на каждом этаже, в каждом туалете — эти чертовы таблички падали на голову Разумовскому и били его по носу в самых неожиданных помещениях этого чертового наполовину развалившегося здания. Разумовский усиленно игнорировал как сами таблички, так и то, что было на них написано. — А детекторы дыма не сработают? — с сомнением протянул Волков, пристально глядя на потрескавшийся потолок. Разумовский тоже устремил свой взор к перекошенным датчикам. — Ты вообще когда видел, чтобы они в общаге работали? — бросил он, осторожно стряхивая пепел с сигареты в стакан. Затянулся еще раз, выдохнул едкий дым. Волков тяжко вздохнул. — Бросал бы ты это дело, Серег. Вредно же. — Не спать по трое суток, чтобы закрыть сессию, — вот что вредно, — мрачно отозвался Разумовский, нервно поправляя свои рыжие патлы, и натянул одеяло на себя посильнее. Без одежды в постели было так приятно — особенно рядом с Волковым, — но еще и так холодно. Тот, заинтересовавшись шуршанием со стороны Разумовского, помучался миг, а потом вытащил из пачки сигарет одну штуку и аккуратно сжал ее пальцами, чуть наклонившись к Разуму. Разумовский лукаво улыбнулся. Его улыбка быстро стала больше нежной, чем хитрой, когда Волков положил пятерню ему на затылок и смял жесткие рыжие волосы, прижался лбом ко лбу и, наконец, прикурил от уже горящей сигареты Разумовского. Волкову шли сигареты. Он с ними смотрелся... Да как нормальный мужик он с ними смотрелся, в отличие от Разумовского, которого что сигарета, что бутылка не красили. Высокий, тощий, патлатый — он вызывал лишь насмешки у однокурсниц, когда пытался покурить или выпить. С другой стороны, кому нужны были эти шмары, когда у него был Волков?.. Недолго, правда, он оставался рядом с Разумовским. Сигареты тлели. — Так... Почему ты идешь в военкомат завтра? — после длительного молчания наконец спросил Разумовский. Волков глянул на него устало и печально, вынул сигарету изо рта и пробормотал: — Так все равно повестка же пришла. — А спрятаться? К Аньке езжай, она тебя укроет, — пожал плечами Разумовский, снова стряхивая пепел в стакан. Волков только усмехнулся, но подавился дымом. Было забавно наблюдать, как он пытался не закашляться, чтобы выглядеть «как пацан». Волков, весь Волков, со всеми его замашками подобно этой, он был... такой родной для Разумовского. Да, иногда они бесили друг друга просто донельзя; когда-то дрались — Волков таскал его за волосы, а Разумовский в ответ кусался и бил в пах, — но с Волковым все было таким... Простым. Стабильным. Хороший секс, крепкая дружба, воспоминания детства — все это протянулось через жизни Разумовского и Волкова красными нитями, и они переплетались, образуя до странного прекрасный союз. Разумовскому не нужны были восьмиклассницы в коротких юбчонках и второкурсницы на высоких каблучищах, ему по душе была щетина Волкова по утрам и его тугой ремень. Волкову даром не сдались умницы-красавицы и лапочки-солнышки: для него все равно никого не могло быть ближе рыжей бестии по имени Сергей. — И сидеть в подвалах до тридцати лет? Несколько раз в год? Нет, — покачал головой Волков, — спасибо. А так, может, хоть род войск выбрать дадут. Все равно из универа ж вылетел, понимал, к чему все идет. Зато потом на контракт пойду... Разумовский украдкой глянул на него, окончательно туша сигарету в стакане воды. Волков был крепким, сильным, стойким — он мог пройти через армию и вернуться... нормальным. Разумовскому бы хотелось, чтобы через два года, очередной промозглой весной, он встретил бы на перроне того же Волкова, которого всегда знал. — Скучать по тебе буду, Серег, — вдруг добавил Волков, и Разумовский вздрогнул. Волков сжал его плечо своими горячими пальцами, притянул к себе и смазанно поцеловал в уголок губ. Наверное, в щеку целился, но Разумовскому и этого хватило, чтобы неловко рассмеяться. — Я же пришел, на самом деле, не просто так... — Ну да, у тебя впереди год без секса, причина была ясна, — ехидно отозвался Разумовский, за что тут же получил подзатыльник. Действительно, Волков ведь не потрахаться пришел. Он приехал с коробками, а Разумовский, узнав про «завтра иду в военкомат, в армию ухожу, скоро рассвет, выхода нет», сам на него набросился. Сначала, конечно, повозмущался для вида, а потом, в попытке то ли заставить Волкова передумать, то ли просто его позлить, накинулся — схватил за вязаный шарф, притянул к себе, поцеловал, к стене прижал и не отпустил, пока Волков сам не начал стягивать с него джинсы. Когда Волков брал на себя инициативу, Разумовский окончательно терял способность как-то повлиять на происходящее. Волков был сильным и горячим, а сердце его качало кровь будто за двоих — потому и секс всегда был долгий, безбашенный и выматывающий. Он просто начал — и Волков повелся, но даже Разумовский не смог бы трахаться с ним все месяцы, пока товарищ военком бы рыскал по городу в поисках новых рабов системы. — Придурок, — процедил Волков, тоже бросив тлеющую сигарету в стакан, где та с шипением потухла. Волков переставил стакан на полуобвалившийся подоконник, а потом, найдя около кровати свои носки, попытался обнаружить еще и свои ноги под одеялом. Разумовский хитро обхватил их своими, и Волков закатил глаза. — Как ребенок... А, неважно, — махнул он рукой и бросил носки обратно на пол, — я ведь... Я приехал к тебе, Серег, чтобы кактусы свои отдать. За ними ухода много не нужно, но ты же знаешь, что я их люблю, — посмотрел он на Разумовского так, будто был котиком из недавно вышедшего второго «Шрека», — а без меня они совсем засохнут. Кактусы Волков и правда любил. Быть может, даже больше, чем Разумовского: по крайней мере, Разумовского он ни разу не звал так же ласково, как произносил названия своих кактусов. Нет, конечно, Разумовский не ревновал Волкова к кактусам, просто... Иногда было неприятно целоваться и залезать задницей на подоконник, надеясь на продолжение, а в итоге выдирать из ягодиц и новых джинсов колючки, а потом еще и зеленкой все мазать. Если бы Разумовскому, впервые неловко зажавшему Волкова в туалете на предмет взаимной дрочки, сказали, что однажды Волков будет дуть ему на ягодицы, а Разумовский — грызть ногти из-за того, что зеленка, сука, все-таки щиплет, — он бы не поверил. Странно, но упругие ягодицы нравились Олегу больше в своем обычном виде, а не зелеными в крапинку. А ведь Разумовский в таком виде был похож на его любимый кактус, вот досада-то!.. — Я позабочусь о твоих кактусах, — наконец, протянул Разумовский, а потом прищурился и ткнул Волкова пальцем в переносицу, — если ты приготовишь мне последний ужин! — Да без проблем, — зевнул Волков, — что у тебя есть? Картошка? Может, рис? Разумовский помрачнел. — Доширак, — процедил он сквозь зубы, а Волков лишь усмехнулся и ответил: — О, это слишком изысканно для меня! Ту его улыбку и великолепную жареную фасоль Разумовский и вспоминал оба чертовых года. Он представлял ее каждый день, когда поливал чертовы кактусы, когда выковыривал колючки из пальцев и думал, что же он делал не так, — представлял и надеялся, что Волков вернется поскорее. Или хотя бы получит увольнительную — а вместо этого Волков слал ему письма: «Серега, как там мои кактусы?», «Что значит гниют?!», «Покажи Олесе! У нее остальные!», «Их надо поливать раз в месяц, ты совсем ничего за своим монитором не видишь?!» Разумовский правда старался хоть что-то сделать, но кактусы померли. Почти все. Кроме одного, из-за которого он постоянно становился для одногруппников «ветряночным» в самых разных местах. Того самого, что раньше стоял на подоконнике дома у Волкова. Покупая таких же видов кактусы у бабок на рынке, он уже представлял, как будет слать фотки Волкову с приложенным «Смотри, как вымахал!» И он надеялся, что это сработает. Потому что хотя бы раз Волков должен повестись на его уловку, да и Разумовский привык выполнять обещания. Он обещал присмотреть за кактусами? Обещал. А Волков обещал думать о нем каждый раз, когда будет дрочить в казарме. Судя по тому, как часто у Разумовского горели уши, Волков тоже свое слово пытался сдержать. Все было хорошо. Правильно. Нет, не так — нормально, — и Разумовский просто смотрел на календарь, брал в руки самодельную леечку и шел к зеленым исчадиям геенны огненной. — Вот мы снова и встретились, зараза колючая, — прошипел в этот раз он своему «любимому» кактусу. Кактус закономерно ничего не ответил, но Волков... Волков любил его. И, честно говоря, Разумовский был готов даже возиться с чертовыми кактусами, лишь бы тот поскорее вернулся из своей Самарской части живым, здоровым и подкачанным. В Самаре был, конечно, филиал ада. Но Разумовскому хотелось, чтобы Волков смог пройти все его семь кругов — ради самого Разумовского или хотя бы ради этих идиотских кактусов.