Чтобы между нами осталась эта нелепая нить

У Салли-кромсали чертовски странный цвет волос. Ладно, это не единственное, что в нем странно, но… Серьезно, его протез привлекает меньше внимания, чем его прическа. Небесно-голубые патлы, собранные в два хвостика. Хвостики. Девчачьи хвостики. Серьезно? Ларри гипнотизирует взглядом эти дурацкие хвостики, подпрыгивающие в десятке шагов впереди него, и не может оторваться. Он всего один раз видел Салли с распущенными волосами, и с тех пор надеялся и боялся увидеть снова. Тогда руки так и потянулись сами — зарыться пальцами, перебирать небесно-голубые мягкие пряди… Небесно, мать их, голубые. Прямо как чувства Джонсона к Фишеру. «Это — твой лучший друг, чувак», — снова настала пора для аутотренинга. — «Твой. Лучший. Друг. Хотя бы это не просри. Держи язык за зубами, так будет лучше для всех. Потому что если ты сболтнешь лишнее, ты потеряешь его». Ларри глубоко вздыхает, сжимая руки в кулаки… И громко ойкает, когда розовые шипы впиваются в ладонь. Он совсем забыл о дурацком букете. — Ларри? Все в порядке? — Салли оборачивается, они с Эш останавливаются. — Все в норме, просто укололся шипами, — натянуто улыбается металлист. — Сильно? Дай, посмотрю! — Эшли выпускает из руки пальцы Салли и подходит к Джонсону. Эш. Еще один хороший друг, которого он, правда, ценит. Она была в компании «своим парнем»… Пока не начала встречаться с Салли-кромсали. Все очень старались показать, что это ни на что не повлияло, но Ларри был уверен, что не он один ощутил перемену. Из просто Эш, красивой девчонки, хорошей подруги и полноправного члена команды, она превратилась в «девушку нашего Салли», и это как-то неуловимо меняло атмосферу. Для Ларри — в худшую сторону. — Ого, да у тебя кровь! — Эшли лезет в карман за платком, аккуратно промокает выступившие на коже алые капли. — Ерунда, — отмахивается Джонсон, сдерживаясь, чтобы не выдернуть руку из мягкой, но уверенной хватки. Он понимает, что Эш ни в чем не виновата. И что Сал тоже ни в чем перед ним не виноват. Он по-прежнему любит обоих, как друзей, и дорожит их дружбой. Но постоянно видеть их вместе — слишком тяжело, и очень хочется сорваться. Оттолкнуть, нагрубить. Ларри сдерживается, как может. — Давай-ка я у тебя это заберу, — Фишер, тоже приблизившись, тянется за букетом. — Что-то ты слишком рассеянный в последнее время, такими темпами вообще без рук останешься, и кто тогда разбавит эту унылую вечеринку настоящей музыкой? Я не готов в собственный выпускной весь вечер слушать какую-то попсу! Ларри смущенно ухмыляется, дергает плечом, поправляя чехол с гитарой. Верно, он получил разрешение сыграть на выпускном вместе со школьной рок-группой, это будет его первое выступление перед большим количеством людей. Он долго готовился, разучивал аккорды, стирая пальцы в кровь струнами; и поддержка Салли, когда какой-то сложный аккорд не давался, была тем, ради чего он продолжал стараться. Признание его трудов «настоящей музыкой» тоже дорогого стоит, как и теплый взгляд голубоволосого … И Ларри несет. Он вдруг бухается на одно колено, изображая из себя рыцаря, и пафосным жестом протягивает цветы. — Все, что угодно, ради прекрасной принцессы! Взгляд в прорезях маски-протеза холодеет. Замерзает. И Джонсон понимает, какой он болван. Дразнить Салли «принцессой» — обычное дело, эти хвостики просто не оставляют другого выбора; Фишер это понимает и нисколько не обижается. Дело в эпитете, предшествовавшем этому слову. Салли не выносит, когда слова вроде «красивый» используются применимо к нему. Никто бы не сказал, что Салли-кромсали загоняется по поводу своей внешности; это не так. Он просто не любит, когда ему о ней напоминают вот таким образом. Салли научился держать удар, выслушивая слова о своем уродстве, и это для него проще, чем слышать, как его называют «прекрасным». Ларри знал об этом, он лучше всех знал слабости этого парня и старался незаметно ограждать его от болезненных ситуаций. И вот теперь сам такое ляпнул. — Бля, чувак, извини, херню сморозил, — от испуга и стыда он начинает материться вдвое больше, чем это было бы прилично в их компании. Голубоволосый смотрит на него, потерянного и жалкого, и вдруг фыркает, встряхивая хвостиками. Взгляд снова теплеет. Салли забирает букет и взмахивает им на манер меча, — пара лепестков отрывается и падает на голову Ларри, запутываясь в длинных волосах — потом касается цветами поочередно каждого его плеча. — Сим посвящаю тебя в рыцари и нарекаю… Ларри-схерали! — под конец торжественный голос срывается в приглушенный фыркающий смех. — Э! С хера ли я «схерали»?! — он вскакивает, с облегчением присоединяясь к подхваченному Эш хохоту. — А чтоб не мне одному по-дурацки зваться, — поясняет, отсмеявшись, Салли, и начинает выуживать из волос Ларри лепестки. Джонсон замирает, почти не дыша, пока он путается пальцами в длинных патлах и шутливо грозит этой же ночью прийти с машинкой для стрижки и сбрить их «под ноль». «Для меня ты действительно прекрасен, верь мне!» — хочет сказать Ларри, но вместо этого встряхивает головой и произносит другое. — К черту эти розы, одни проблемы от них! — забрав букет, размахивается, собираясь забросить его подальше, но цветы спасает Эш. — Эй, мы же должны что-то подарить учителям! Всегда знала, что мальчишкам ничего нельзя доверить, — дразнится она, отбирая многострадальные розы. — Кстати, если вы не поторопитесь, мы опоздаем! Ларри, наконец, вытряхивает из волос лепестки, и троица спешит к школе. Эшли тянет за руку Салли, размахивая букетом, как полководец — саблей, а Фишер держит за рукав Ларри, не позволяя ему снова отстать. Джонсону хочется переплести эти цепкие пальцы со своими и не отпускать, но вместо этого он прячет кисть в рукав и снова устремляет взгляд на подпрыгивающие хвостики. Наверное, ему просто нужно больше стараться видеть во всем что-то хорошее.

***

Всем известно, что худшая часть любого праздника — официальная. От нее никуда не денешься, особенно если ты — все еще школьник, хоть и без пяти минут выпускник, а праздник — твой выпускной. Они сидели в актовом зале уже добрых полтора часа, и за это время не произошло ничего хоть сколько-нибудь интересного. Эш, переодевшаяся в платье, шепталась с сидящими впереди девчонками, обсуждая мастеров, делавших им прически. Салли, судя по всему, дремал: вот уж кому повезло; протез ничего не выражает, а открыты или закрыты там глаза — кому с трибуны видно? У Ларри таких бонусов не было, и он, как большинство, развалился в кресле с остекленевшим взглядом, не слушая излияния преподов на тему «одного из главных дней в вашей жизни» и погрузившись в размышления. Размышления выходили невеселые, и чем дальше — тем печальнее. Все Джонсоны были однолюбами. Ларри помнил, как отец однажды сказал, что Лиза была его первой любовью. А сама Лиза до сих пор любила пропавшего без вести мужа и верила, что он все же вернется. Ларри видел, как мать тоскует по отцу, и порой у него сердце щемило от восхищения ее верностью. А теперь он сам оказался… Ну, не в таком же положении, но — близко. Здравый смысл подсказывал, что когда-нибудь время сгладит остроту терзающего его чувства. Когда-нибудь. Когда-нибудь дыхание не будет перехватывать от взглядов и жестов, когда-нибудь сердце не будет замирать от дружеского прикосновения, когда-нибудь он снова сможет спокойно смотреть Салли в глаза и не бояться, что его тайна раскроется. Но пока… «Я, наверное, мазохист. Любой нормальный человек на моем месте постарался бы выбросить это из головы. Нашел бы себе девчонку, придумал новые увлечения, никак не связанные с тобой… Но я знаю, что не смогу забыть тебя, Сал. Эта боль лишь сильнее привязывает меня к тебе, и я не способен отказаться от этого. Даже такая связь — лучше, чем лгать себе самому, будто со мной все в порядке. И я намеренно делаю себе лишь больнее… На моей душе останутся такие же нестираемые шрамы, как на твоем лице, как бы ни кощунственно было это сравнивать». Салли, уже окончательно уснувший под монотонный речитатив с трибуны, сполз по спинке кресла, клонясь набок. Его голова уткнулась в плечо Ларри, и сердце последнего привычно пропустило удар. «Я люблю тебя любить, Сал. Я гребаный мазохист. И я слишком дорожу твоим доверием, чтобы рискнуть им ради призрачного шанса получить освобождение от боли. Я лучше просто привыкну к ней». К тому времени, когда официальная тягомотина, наконец, завершилась, примеру Фишера последовала уже половина зала, включая и некоторых родителей. Видимо, осознав, что перегнули палку, выпускников уже по-быстрому поздравили, вручив аттестаты, и сцена освободилась. На нее сразу же начали вытаскивать аппаратуру, и Ларри, подхватив прислоненную к стене гитару и махнув рукой друзьям, поспешил на помощь музыкантам. Кресла сдвинули к стенам, освобождая место для танцпола, родители и учителя удалились в столовую, где их ждал фуршет, и выпускники вздохнули свободнее, стряхивая с себя сонное оцепенение. Пока музыканты настраивали инструменты, кто-то поставил диск со сборником разноплановой музыки — такое чувство, что его составитель подбирал песни наугад, не ограничивая себя рамками жанров — и Ларри хихикнул про себя, вспомнив слова Салли о попсе на выпускном. У него даже возникло желание сыграть что-то специально для Салли, но он представил себя в этом кошмарном строгом костюме, который надел, чтобы порадовать мать, стоящим посреди сцены и объявляющим: «Эту песню я посвящаю Салли Фишеру» — и поспешно выбросил эту мысль из головы. Так и до признаний со сцены недалеко. — Джонсон, где ты там возишься? Все уже готовы, начинаем! — окликнул его лидер группы, и Ларри поспешил занять свое место на сцене. Встав поближе к кулисе, чтобы не сильно бросаться в глаза, он окинул взглядом зал. Пока все было в рамках приличий: выпускники разошлись по группкам и оживленно болтали; некоторые пытались танцевать, но не сильно огорчились, когда музыка оборвалась. Голубые хвостики даже искать не пришлось — они уже возникли перед сценой, и Ларри в очередной раз подивился тому, какой Сал маленький: эта мысль рождала умиление и желание защищать. Фишер помахал рукой, показал оттопыренный большой палец, а потом его оттеснили желающие сфотографироваться на фоне сцены. Ларри вздохнул, предчувствуя наплыв уродских фоток в соцсетях, и встал так, чтобы лица не было видно. На хрен такую популярность. Поначалу выступать с настоящей, пусть и школьной, группой, на настоящей, пусть и школьной, сцене было волнительно. Ларри боялся ошибиться, перепутать аккорды, и от этого держался зажато и неуверенно. Однако даже тогда, когда он все-таки слегка лажанул, ничего страшного и непоправимого не произошло, и Джонсон постепенно расслабился. Поднял голову, расправил плечи и начал получать настоящее удовольствие от музыки. Музыка спасла его там, где уже не помогало рисование, которое он забросил, обнаружив, что раз за разом рисует только Салли — протез, голубые волосы; его тело, каким оно могло бы быть под мешковатым свитером; его лицо, каким оно могло бы быть без протеза и шрамов… Если он, изо всех сил контролируя себя, пытался нарисовать что-то еще, получалось только хуже. Черно-красные жуткие холсты, словно истекающие кровью, кричащие о боли. Спокойные, на первый взгляд, картины, в которых превалировал голубой цвет: чем дольше смотришь на них, тем сильнее чувство, что ты куда-то падаешь или тебя засасывает в водоворот, из которого не выплыть. Его работы слишком ясно демонстрировали его состояние, и Ларри убрал краски и кисти в дальний ящик стола, погрузившись в музыку. Похоже, это решение принесло свои плоды. — Перерыв, — скомандовал глава, и музыканты, оставив инструменты, поспрыгивали со сцены в зал — размяться и промочить горло. В укромных углах, не занятых парочками, уже призывно булькали подозрительные жидкости, разливаемые практически «из-под полы» — на случай, если взрослым придет в голову проконтролировать вечеринку. Кто-то окрикнул Ларри, предлагая присоединиться к компании, но он отрицательно помотал головой и продолжил свой путь через зал, горя желанием найти Салли и расспросить его о впечатлениях. Салли-кромсали обнаружился в одном из темных закутков, образованных составленными как попало креслами, и, конечно же, не один, а в объятиях своей девушки. Увидев их, Ларри остановился, как вкопанный. «На что я вообще рассчитывал? Что он все это время будет стоять и пялиться на меня? Тоже мне, нашелся пуп Вселенной. У тебя нет шансов, Ларри-схерали». Резко развернувшись, он едва не сбил одно из кресел и быстро пошагал обратно к сцене, игнорируя удивленный оклик за спиной. Компания, приглашавшая его к себе, обнаружилась на том же месте и в уже более расслабленном состоянии. Металлист рухнул на свободный стул, поднял взгляд на собравшихся и потребовал: — Мне тоже налейте. — Ооо, наш человек! — его одобрительно похлопали по плечу и вручили пластиковый стаканчик, почти до краев наполненный чем-то, что явно не являлось апельсиновым соком. Ларри залпом проглотил содержимое стаканчика, вызвав новые одобрительные возгласы, смахнул выступившие на глазах слезы и протянул опустевшую емкость обратно. — Давай еще, не распробовал. На сцену он возвращался нетвердой походкой, но с на удивление ясными мозгами. Не сразу сумел перекинуть гитарный ремень через плечо, но аккорд взял с первой попытки и безошибочно. — Эй, — обратился Ларри к лидеру. — А можно, я свою песню сыграю? Я сочинил недавно. В стиль вроде вписывается. — Ну-ка, покажи, — заинтересовался тот. Через пять минут Джонсон стоял посреди сцены, одной рукой сжимая гитару, а другой — микрофонную стойку, и пытался привлечь внимание публики. — Народ, я, это… Слышьте… Грянуло оглушительное гитарное соло — это группа решила поддержать члена команды. Все повернулись к сцене. — Я хочу исполнить песню… Которую написал сам… Для одного человека… Осознав, что чуть не дошел до пресловутых признаний со сцены, Ларри поспешно отпустил микрофон и схватился за гитару. — Снова праздник, снова ты, И моя любовь — не в тему. Снова падать с высоты, Биться головой об стену… * Разговоры в зале постепенно сошли на нет. Выпускники заинтересованно прислушивались, кивали головами и стучали ногами в такт. Ларри не смотрел в зал, сосредоточившись на музыке. До припева песня звучала мягко, не слишком похоже на то, что они играли ранее, и уж совсем не похоже на обожаемую «Смысловую Фальсификацию», но припев все оправдывал. Уже на первом некоторые попытались подхватить, второй многие орали вместе с самим Ларри, который буквально срывал голос, выплескивая в крике бушующие в груди эмоции. — Знаешь, я теряю свободу, когда теряю тебя. И я теряю голос. Пропадаю в небе и снова рождаюсь после дождя, В поисках белых полос. Для тебя никто я; и что я вообще могу изменить? Я для тебя не первый. Чтобы между нами осталась эта нелепая нить, Я разрываю нервы! ** Выкрикнув последнюю строчку, он опустил голову, пряча лицо за завесой длинных волос. Несколько секунд стояла тишина… А потом раздался грохот аплодисментов. Все как-то разом принялись хлопать, топать, свистеть, и это походило на лавину, которая неслась прямиком на Ларри. Наверное, он должен был быть обрадован, или смущен, или даже напуган… Но вместо этого была пустота. Вяло махнув рукой, он повернулся и пошел за кулисы. — Эй, ты чего? Ты куда? Чувак, это же было охурменно! — Пусть идет, ему нужна передышка. Это он услышал краем уха, никак не фиксируя слова в мозгу. Люди были где-то далеко, за тысячу километров, а он был один в своем персональном космическом вакууме. Выйдя из здания, Ларри присел на ступеньки у входа, поднял голову и уставился в потемневшее небо, машинально отыскивая взглядом немногочисленные пока звезды. В горле саднило, в голове шумело, взмокшая спина моментально заледенела на отнюдь не теплом ветру. «Похоже, я сегодня перевыполнил план по тупым поступкам. Спорол херню перед Салли, почти набухался, а напоследок нехуево так спалился. Он же наверняка понял, для кого эта песня, хотя там и поется якобы о девушке. Если только… Если только он вообще слушал. Да, скорее всего, он просто не слушал. У него же Эш. Зачем слушать херню, которую я несу. Что ж, значит… Ничего не изменилось. Остальные завтра уже и не вспомнят, что я там орал. Ларри Джонсон сочинил для кого-то песню и сам ее исполнил со сцены? Да ну, быть того не может! Ха-ха…» Салли неслышно вышел из-за спины и плюхнулся на ступеньку рядом. Протянул пластиковый стаканчик. — Там чай. Горячий. — Спасибо, — просипел Ларри, сам поразившись тому, что действительно сорвал голос. Голубоволосый дернул плечом — мол, не стоит благодарности — и тоже поднял голову к небу. Так, в молчании, они просидели вечность — или полчаса. Ларри прихлебывал чай, Салли теребил манжету белой рубашки, явно позаимствованной у кого-то, кто был значительно крупнее Фишера. Салли же и нарушил молчание. — Пойдем, что ли. Сейчас все расходиться начнут, нас будут искать. — Угу, — согласился Джонсон, вслед за ним поднимаясь с крыльца. — Эй, Ларри-схерали, — уже открыв дверь, обернулся Фишер. — Что, Салли-кромсали? — Я тебя тоже, чувак. Я тебя тоже.