First burn

Дети наивно полагают, что героям нечего бояться. Герои стойко смотрят в лицо опасности, встречая злодеев уверенной улыбкой. Дети наивно полагают… Тодороки Энджи давно не ребенок. Ему несвойственна наивность, страхи или вес общественного мнения. У героя номер один холодный взгляд, который выжигает пламенем твою уверенность, заставляет зябко ежиться и опускать глаза. Герой непоколебим, силен, самоуверен. Но наивно полагать, что герои не имеют своих страхов. Энджи закрывает глаза и видит пропасть между ним и чертовым Тошинори Яги. Всемогущий, чтоб его, ушел, так почему статус «Герой номер один» не приносит тебе долгожданного удовлетворения? Где же ты просчитался, Энджи? Мужчина моргает и бирюзовые глаза скрываются за веками. Кого ты видишь теперь? Серые глаза напротив смотрят с молчаливым осуждением. В них тяжелый укор и усталость. Тодороки Рей упорно сжимает бледные губы. Она смотрит на мужа исподлобья, оглушительно молчаливым осуждением. Энджи не боится злодеев, боли или опасности. Но что-то в сердце дергается, стоит ему взглянуть в потускневшие глаза Рей. Таким же взглядом на него смотрит Шото. Младший сын, лучшее творение Старателя, лучший ученик геройской академии. Энджи, неужели ты так хотел достичь титула номер один, что втянул в это своего сына? Ты ведь помнишь, как бил его? Ты помнишь еще маленького Шото, когда у него не получалось создать достаточно мощное пламя? Ведь твои крики слышали все, но им было попросту страшно. Сейчас Шото не плачет и лишь смотрит на отца с таким явным отчуждением. Энджи замечает шрам на правой стороне лица младшего сына. Да, его оставил не ты, но яростное «Ненавижу!» Шото выплевывает в твое лицо. Образ длится не долго и он теряется среди интерьера строгой комнаты. Герой вновь прикрывает глаза, но другой образ внезапно разрезает ночную тишину. —Это твоя вина! Твоя и только твоя! Мама страдает по твоей вине! Детство Шото сломано по твоей вине! Тойя ушел по твоей вине! Все из-за тебя! — - Образ Нацуо, такого улыбчивого Нацуо, сейчас искажен гримасой злобы и обиды. Белоснежные пряди падают на лоб, создавая кривые тени. Он до скрежета сжимает зубы, выплескивая злобу через поток слов. И с каждым словом Энджи становится все тошнотворнее, ведь позади Нацуо стоит Фуюми. Она нервно теребит край своей кофты, не решаясь поднять взгляд. В серых глазах плещется горькое сожаление. Возможно она единственная, кто хочет хоть как-то сдвинуться с мертвой точки, обрести семью. Возможно они просто прокляты на генетическом уровне: всего-то небольшая ошибка в последовательности цепочки. Носители фамилии Тодороки — это обладатели невероятной силы и огромного несчастья. —И неужели причиной этого несчастья являешься ты, Старатель? Энжди поднимает голову: громогласный голос Нацуо сменяется насмешливым хрипом. Его обладатель соткан из боли и тысячи разочарований. Шрамированые губы тянутся в едкой усмешке, когда их взгляды сталкиваются. Даби морщится, стоит ему понять, что глаза у них одинаковые, отвратительно бирюзовые. И лишь синее пламя несет в себе правду, сжигая жалкий мусор. В глазах Энджи плещется осознание. Даби не может сдержать довольной усмешки. —Отвратительно лицезреть столь жалкого героя —Тянет каждое слово злодей, чуть щуря взгляд — Какого это? Стать причиной развала самых близких тебе людей? Герой, что собственноручно убил собственную семью, Старатель Последнее слово режет слух не хуже острого ножа. Герой хочет назвать давно забытое имя, хочет нарушить табу, которое установил сам. «Тодороки Тойя отныне мертв» Но вот эти самые глаза с жестокой усмешкой взирают на него с явным посылом поскорее сдохнуть. Но нет, Даби не дал бы ему погибнуть быстро. Даби вспоминает каждый безразличный жест, каждый удар, каждую сломанную кость. Адское пламя возмездия горит внутри него, отражаясь в голубых глазах. Тойя действительно мертв, но зато жив он, Даби. Даби, у которого тело изуродовано ожогами и скобами. —Я буду тем, кто воплотит волю убийцы героев. Не смей подыхать… Тодороки Энджи… Когда Старатель открывает глаза, комната все так же пуста. Створки окна слегка бьются о стену от сильного порыва ветра. Лишь опрокинутая семейная фотография одиноко лежит на письменном столе