Как учила Зекора

Каждую ночь, засыпая рядом с Пинки, Флаттершай не знала, наступит ли для нее утро. На них могли напасть чейнджлинги, кого-то угнать в рабство, запереть в подвалах замков, чтобы питаться любовью и добротой пони. Они могли умереть от голода, просто не проснувшись однажды от недоедания. Они могли отравиться, выпив ядовитую воду, что теперь из-за королевы Кризалис была повсюду. Они могли заразиться болотной лихорадкой... Они могли перестать жить в один миг, в лучшем случае оставшись существовать в плену у мерзких насекомооборотней, которые доили пони, выкачивали из них все до капли, а потом, ничуть не жалея, добивали тех, кто был истощен до самого края. Но это утро для Флаттершай наступило. — Не шевелись, — сказала Пинки Пай, строго глядя на нее. Этот ее взгляд не сочетался с забавной и милой прической, в которую каждое утро складывались непослушные волосы, но Флаттершай всегда улыбалась Пинки, даже если что-то было не так. В конце концов, Пинки в любой момент могла оказаться чейнджлингом. Флаттершай не хотела, чтобы последнее, что Пинки помнила из их жизни, было разочарование или грусть Флаттершай. Ведь, на самом деле, Флаттершай хватало сил улыбаться уже только Пинки Пай — и ей одной. Пинки смочила пальцы в зеленой краске, что давала им Зекора, и потянулась к Флаттершай. Та задержала дыхание на миг; ее грудь замерла, и Пинки коснулась ее, ставя точку меж ключицами. Повела вдоль ребер, мазнула вниз — медленно, холодно перешла на мягкую грудь Флаттершай, развела пальцы, рисуя линии параллельно, и сжала ее сосок, оставляя на нем зеленый отпечаток. Флаттершай рвано вздохнула — а Пинки перешла на вторую ее грудь, повторяя то же самое, оглаживая, нежно, но методично, расчетливо нанося полосы. Так, как учила Зекора. Это было чем-то вроде ритуала. Флаттершай позволяла Пинки прикасаться к себе, Пинки — Флаттершай; было бы глупо стесняться, учитывая, как они проводили каждую ночь. Любая из них могла оказаться последней, верно?.. А потому Флаттершай искренне, чувственно стонала, выгибалась под руками Пинки, следуя за ее языком и губами, царапая крылья об изголовье кровати, когда та касалась ее между бедер. Потом Флаттершай делала то же самое для Пинки — и вот утром они будто прощались с телами друг друга, зная, что вечером может вернуться не их Пинки и не их Флаттершай, а подлый чейнджлинг. Пинки вела четырьмя пальцами ровные линии по талии Флаттершай, ставила точки-отпечатки, украшала ее рисунок прекрасными изгибами. Холодная краска застывала на бедрах Флаттершай, ягодицах, меж ее ног, совсем рядом с половыми губами, едва не проникая во влажное влагалище — иногда Флаттершай даже втайне хотелось, чтобы Пинки сделала это. Проникла в нее парой пальцев, смазанных в леденящей кожу краске, и заставила изворачиваться от того, как там бы все похолодело. Но Флаттершай была слишком скромной, чтобы сказать это Пинки вслух. Пинки рисовала извилистые линии под коленками Флаттершай, давила на кожу, оставляя росчерки краски на голенях, а потом принималась за крылья. Оставляла свои отпечатки везде, везде, везде, словно метя Флаттершай... Но ведь это и правда были метки. Пинки Пай всегда наносила один и тот же рисунок на худое, изящное тело Флаттершай, и лишь они две знали, что это был за рисунок. А это означало, что, если Флаттершай однажды проснется с чейнджлингом в облике Пинки, она это узнает, стоит ему взять в руки горшочек с краской. Пинки оставляла тонкие и широкие, узкие и изящные линии на ней, а Флаттершай только дрожала, дыша еле-еле слышно. Потом прикрывала глаза — и Пинки осторожно закрашивала ее лоб, виски и переносицу, обрамляла нос, оставляла несколько точек под веками — и целовала в лоб, передавая в руки уже Флаттершай краску. Флаттершай всегда начинала с двух росчерков под глазами Пинки. Чейнджлинги могли напасть на их поселение когда угодно, да. Но ритуал должен был продолжаться — потому что это было единственным, что у Пинки и Флаттершай осталось с тех пор, как королева Кризалис взошла на трон Эквестрии.