Пламенеющая

Гарри Лилиан Поттер кружилась в вечном осеннем танце — яркая и умная, всегда веселая и энергичная, доброта и забота которой уже стали притчей во языцех. Рыжие волосы стали почти визитной карточкой, девочка удерживала их чуть выше талии — многим был непонятен этот ее порыв, в конце концов, казалось бы, каждая ее ровесница хотела бы иметь длинные волосы. Но Гарри улыбалась и энергично мотала головой, говорила, что все это глупости. У ее мамы в этом возрасте волосы были такой длины. Гарри отчаянно подражала матери. Глаза у нее были орехового цвета — такие светло-светло карие, почти желтые, но не настолько яркие. Лучащиеся добротой, вечно улыбающиеся. Гарри любила отца. Но Джеймса она воспринимала скорее как доброго дядюшку, привозившего подарки из чересчур продолжительных командировок. В ее воспитании маме помогал дядя Сириус — и вот кого Гарри могла бы назвать отцом, но Сириус не позволял, каждый раз напоминая девочке, нажимая на кукольный носик: — Твой папа — Джеймс, малышка. — Он ласково улыбается, и в синих глазах плещется доброта, забота, то самое, что позволяет мужчине быть особенно популярным у детей, и все это — пополам с любовью. Не к ней, Гарри Лилиан Поттер. А, знаете, такая взрослая, серьезная любовь — к ее отцу, вечно пропадающему на работе-в-командировках-прости-я-сейчас-занят Джеймсу Карлусу Поттеру. Гарри кажется, синева глаз при взгляде на реального Джеймса отдает безнадежностью. Позже Гарри поймет, почему. А сейчас она еще совсем маленькая девочка, которая просто хочет, чтобы все вокруг смеялись и улыбались. Пока что она не видит подоплеки, боли в глазах, следов слез на щеках, с которых магией согнали кровь, очередного шрама на руках. Гарри пока не думает о том, что в ее глазах Сириус видит маленького Джеймса, представляет, каким был его возлюбленный друг в пять, восемь, десять лет. Он смотрит с любовью и пока не понимает, что Гарри совсем не похожа на Джеймса. А Гарри смотрит в синие глаза, улыбается в ответ солнечно — так, как в школьные годы делал ее отец — и совсем путает мужчину, которого уже давно не воспринимает иначе, как любимого отца. И пусть Сириус не хочет, чтобы она называла его папой или даже чопорно — отцом. Пусть мягко качает головой, улыбается, просит: — Сириус, малышка. А ну-ка повтори. Он хочет слышать, как эти глаза называют по имени. Лишний раз дает слабину, прогибается под своими желаниями. Пусть. Гарри хватает того, что Сириус есть, он рядом, улыбается, смеется и рассказывает байки о проделках мародеров. Гарри заливисто смеется, хлопает в ладоши и просит еще: — Сириус, пожалуйста! Потом Гарри будет долго размышлять о том, что мародеры были местами жестоки. И совсем испортили характер профессора Снейпа. Гарри — словно вихрь оранжево-красной осенней листвы, взметнувшийся благодаря порыву нетерпеливого ветра, закруживший ураганом, потому что ветер любит зрелища. Гарри растет, взрослеет. Она не гриффиндорка, совсем нет. Она учится на Хаффлпаффе, там ее греют, когда она уже не способна согреть себя сама. И она вместе со своим Домом греет весь огромный Хогвартс, когда наступают тяжелые времена. Не гриффиндорцы. Они дикие, необузданные, рвутся в бой. Они — пламя, неудержимое и неконтролируемое. При прикосновении причиняющее только боль от ожогов. Хаффлпафф — они другие. Всегда готовы помочь, всегда теплые, всегда улыбаются ласково и нежно гладят по волосам, способные успокоить, кажется, даже самого Темного Лорда. Они греют себя, окружающих — отчаянно пылающих гриффиндорцев, которые так резко порой гаснут, вечно холодных рейвенкловцев, все тепло ума отдающих книгам в школьной библиотеке, даже слизеринцев, которые рискуют совсем забыться в наступающей на подол студенческой мантии войне — и друг друга, потому что ни у одного хаффлпаффца не хватит безвредного, животворящего огня на всех и вся. Хаффлпафф — они не ифриты и даже не драконы. К сожалению, все они — всего лишь люди, маги — магглорожденные, полукровки и редко чистокровные, — дети, в конце концов. И хаффлпаффцев греют лишь сами хаффлпаффцы — вечерами у камина в факультетской гостиной, днем на скучном уроке Истории Магии. Кому-то везет больше, и ночью он может согреться с кем-то, кого следующей же ночью в той же постели будет согревать уже сам. Гарри всегда хватало огня на всех, она не знала печали, не знала, что такое апатия, депрессия — страшные слова, вот и все, казалось ей. Таящие в себе нечто обжигающе холодное, темное, но пустышки. Для яркой, солнечной, горящей Поттер — что это все? Но время шло, Гарри росла, росли проблемы — росла нужда всех в ее тепле, в огне Гарри Лилиан Поттер. И Гарри тоже в своем огне нуждалась. И маме его дома отдавала с лихвой — потому что Джеймс и Сириус гриффиндорцы, а еще потому, что глупые — оставили ее маму наедине с войной, как же так можно? Сириус рванул на поле боя за обожаемым Джейми, как только появилась возможность. В синих глазах, когда в тех отражалась Гарри, девушка — уже не девочка — видела только грусть и глухую стену… печали. Она выросла, изменилась, стала не похожа на Джеймса — совсем не похожа. А Гарри осталась с мамой, чувствуя необоримую обиду на отца Сириуса, искренне возмущенная тем, что Джеймс же не страдает так, как мама. Сложно заглядывать к школьной подруге в свободное от нападений на штаб Волдеморта время? Ведь Гарри не может быть все время рядом со смертельно побледневшей женщиной, чьи волосы, противу огненно-рыжих волос Гарри, кажется, постепенно теряли раньше такой насыщенный цвет. Тепла не хватало, катастрофически не хватало, а попросить его еще у кого-то было нельзя — только обманчиво греющий огонь светлячков могли дать другие, а те, кто одалживал пламя, кончились — все они, кажется, уже имели своего человека, с которым обменивались теплом. И все привыкли, что Гарри Лилиан — черт побери — Поттер всегда справлялась сама, да еще умудрялась делиться со всеми, кто этого попросит. Когда она приехала с последних каникул на шестом курсе — огня оставалось на самом донышке ее все еще пламенеющей, словно самый настоящий дух огня, сущности, и она теперь не высовывалась лишний раз, чтобы не охладеть совсем. Северус Снейп не давал ей окончательно разочароваться в мужчинах. Он никогда не выговаривал ни за что, всегда объяснял непонятное, пускай и так, как мог. Всегда чуял, что творится на душе у его учеников — и никогда не задавал сложных зелий-много домашки-внеплановых контрольных, когда, казалось, еще чуть-чуть, и их душевное равновесие рассыплется звонко ударяющимся о мраморные полы тайной комнаты осколками. Северус Снейп почему-то всегда замечал, когда ей, Гарри, было плохо. И они, вопреки всему и вся, варили какие-то такие необыкновенные зелья, от которых Гарри не хотелось плакать и долго думать, не хотелось хмуриться и мысленно проклинать нерадивых отцов — хотелось улыбаться, смеяться, хотелось кружиться в танце осенних листьев. Ее тепло, ее огонь подскакивал в своем количестве, и Гарри Лилиан Поттер была благодарна профессору зельеварения за это. Северус Снейп сразу заметил, когда уровень огня в груди его ученицы стал катастрофически низким. — Мисс Поттер, останьтесь после урока, пожалуйста, — просит он, стирая с доски рецепт очередного зелья, от которого у Поттер лишь немного поднялось настроение. Девушка кивнула покорно и сложила в сумку последний учебник. Попрощались до следующей встречи однокурсники, улыбались дружелюбно, тепло — они не гриффиндорцы, видят, что Снейп — не просто злющий преподаватель. Когда закрывается дверь за последним учеником, Гарри стоит в двух шагах от профессора зельеварения, пятой точкой удобно опираясь на первую парту. Профессор выходит вперед, встает напротив Гарри, и комфортабельно опирается спиной на собственную кафедру. — Как Лили? — спрашивает он, и Гарри чувствует, что прямо сейчас это тот самый Северус Снейп, который обычно внутри и помалкивает, который подсказывает другому, холодному и немного жесткому к ученикам, когда необходимо поменять все планы и сварить зелье, которое поднимет настроение рыжеволосой Поттер. — Уже не плачет, — поведя плечом, отвечает честно Гарри, не говоря банального и обидного «в порядке» или «нормально» — не хотелось врать профессору, ведь она и сама не считала то, что происходило с ее матерью, нормальным. Профессор фыркнул, поудобнее сложил на широкой груди руки. — Джеймс Поттер, насколько мне известно, сейчас развлекается в компании Блэка в Ордене. Они не навещают вас? Вас — это Гарри и Лили. Гарри Лилиан Поттер отрицательно качает головой, говорит: — Мой отец вообще редко бывает дома, а Сириус… Ну, его можно понять. Вы ведь знаете, да? — Пронзительный взгляд орехово-карих глаз прошивает насквозь, но Снейп стоически выдерживает, невозмутимо кивая. Сложно отчитываться при всем Ордене Феникса, спорить с каждым из них и не видеть, что Блэк безнадежно и отчаянно влюблен в Джеймса Поттера, которому на старого друга, мягко говоря, начхать. Если он вообще знает о чувствах Сириуса. И Гарри кивает, тяжело выдыхая. Признаваясь, решаясь: — Меня не хватает. Это так тяжело, профессор. Нужно успокоить маму, а потом я все равно оставляю ее — опять, — уезжаю в Хогвартс до конца года. А здесь тоже люди, которым болезненно не хватает тепла. Не хватает… сочувствия, чтобы кто-то сказал, что все будет хорошо. И моего факультета не хватает, и меня — тоже. — Я будто закончилась, — в наступившей густой тишине прошептала Гарри и прижала ладони к лицу, скрывая карие глаза за тонкими, холодными пальцами. Прямо сейчас холод ее как нельзя лучше успокаивал. Внезапно горячая, мозолистая ладонь легла поверх ее, аккуратно, терпеливо осторожно отодвигая руку Гарри с одной половины лица. На нее смотрели с теплотой темные глаза Северуса Снейпа. — Не думайте об этом так много, Гарри. Ваша мать сильная, она выдержит, в крайнем случае, наконец, найдет кого-то получше своих мародеров. — Он тихо фыркнул — почти беззлобно, и Гарри даже смутилась от понимания, что он так… из-за нее? Да? — Я слышал, тепло, как вы это называете, можно восполнять. Возможно, вы просветите меня, как это делается, и я попробую помочь самой старательной своей ученице? И Гарри Лилиан Поттер снова кружит в вечном осеннем танце, словно ураган из оранжево-красных листьев. Улыбается, смеется, словно колокольчик, греет всех вокруг, себя и в особенности — маму и профессора Снейпа. Профессор Снейп — не отец, да и не требуется ей, шестнадцатилетней рыжеволосой и ореховоглазой Поттер, сейчас отец, ей нужны поддержка, порой едкие и язвительные комментарии, от которых все равно волнами наступает тепло. И пусть гриффиндорцы кривятся, пусть — родной Хаффлпафф цветет понимающими улыбками, и мама перестанет быть такой бледной. И пусть оба отца против, пусть — Гарри уже не нужны их ценные указания, и она совсем не считает проделки мародеров забавными и веселыми, Гарри вообще теперь не нуждается в Сириусе (пусть и ценит его больше биологического отца, бережет) и называет Джеймса по имени. Джеймс хмурится, бычится, орехово-карие глаза, как у Гарри, темнеют от едва сдерживаемого гнева — Сириус растерянно смотрит на своего кумира, и Гарри чудится в его глазах собачья преданность. Пусть они говорят и делают, что хотят, пытаются давить авторитетом. Гарри все равно — Гарри за плечи приобнимает властно, значимо Северус Снейп, смотрит свысока на Джеймса Поттера, хотя они, вообще-то, одного роста. А тот испепеляет его взглядом глаз, так похожих на глаза Гарри — потому что внезапно понимает, что совершенно потерял контроль над ситуацией и его слова совершенно ничего не значат не только для Гарри, но и, кажется, даже для Лили. Что пустой звук. Бывшая Эванс только ласково водит ладонью по напряженной спине дочери, когда Снейп удаляется, чтобы «по-мужски» побеседовать с единственным Поттером, ободряюще шепчет что-то, крепко сжимая в объятиях такую взрослую Гарри Лилиан Поттер. А Гарри кивает и улыбается тепло, смотрит решительно в проем, в котором исчезла совсем недавно широкая спина Северуса, и знает — он разберется. Сам. Ведь Северус Снейп не растрачивает свое тепло на всех вокруг, как Гарри — ему хватает двух рыжеволосых Поттер и самого себя, иногда еще семьи Малфоев. Снейп выходит из комнаты один, и у него вид победителя — он гордо, почти зло скалится, пусть палочка его нетерпеливо подрагивает в ножнах на предплечье. Лили отпускает Гарри, и та делает несколько шагов по направлению к Северусу, врезается лицом в грудь мужчины, улыбается, смеется и плачет — да, и вот так бывает, хотя раньше девушка бы и не подумала о таком раскладе. А Северус хмыкает и медленно гладит по спине, волосам, плечам. Волдеморт совсем скоро пропадает, казалось бы, со всех радаров, зато появляется на горизонте очень перспективный молодой политик Томас Марволо Гонт. Почему никто не заподозрил в нем последнего Темного Лорда, остается загадкой, зато Гарри хитро щурится, подавая руку Гонту при их первой встрече. И сам Гонт сверкал зелеными глазами, улыбаясь, когда целовал ручку потенциальной героине. И Гарри видела в этом взгляде благодарность. За то, что спасла от безумия. За то, что отогрела.