Добрая фея

Три дня прошло с тех пор, как Егор закинул за спину мешок с пайком и снарягой, подхватил предпоследнюю винтовку, обнял сестру и скрылся в тоннеле. – Если я не вернусь через сутки, – сказал он вместо прощания, – уходите. Берите самое необходимое и двигайте к кольцу. Идти, конечно, долго, но выбора нет. – Лучше возвращайся, – ответила Анна. – И двинем вместе. Егор пожал плечами. Он всегда был реалистом и в свое возвращение верил почти как во встречу с Человеком-пауком: мало ли кто и в кого успел мутировать на поверхности за десять-то лет? Но чтобы один в один – вряд ли. А в черном зеве тоннеля, ведущего к Щукинской, этой ночью бесследно сгинула последняя кордонная группа. По-хорошему, надо было уходить сейчас же, но… Всегда эти «но». Кордонная группа – три здоровых мужчины. Три винтовки, два ножа и одна граната. Прапор, принявший на себя командование станцией после того, как во время одного из нападений погиб Ваныч (в отличие от Прапора, настоящий военный), Илюха – лучший друг Егора, а третий – и их с Анькой отец. Мелкая Нинка, утром потащившаяся к тоннелю, прибежала в слезах – оттуда едва слышно раздавались стоны. Когда весь лагерь сбежался послушать, все уже стихло, но проверить-то как? «Сама пойду», – тихо всхлипывала Илюхина мать. Насилу удержали. К тому же какое-то время после нападения можно было не беспокоиться – тварь залегала в тоннелях, а то и вовсе на поверхность уползала, пес ее разберет. Сутки – железно, а дальше уж как повезет. Анна это понимала не хуже брата. Ей, может, и хотелось завыть, вцепиться Егору в рукав, никуда не пустить и убраться отсюда прочь – ближе к центру. А станцию взорвать, и будь что будет! Но за спиной стояли женщины и дети: мама Илюхи, Катя со своей Нинкой, родившейся уже в тоннелях невесть от кого, Евгения Витальевна, стряпавшая на всю станцию – те, кто успел спуститься еще на Полежаевской и прошел с Анной и Егором немало километров по тоннелям в поисках лучшей жизни. В первые годы народу было больше, много больше! Но где они теперь?.. Кто-то ушел вперед, кто-то – остался под завалами и в желудках невиданных раньше тварей. Им на смену «местные»: пышногрудая Ксюта, от одного взгляда на которую кровь вскипала и голова шла кругом, две потрепанные женщины, каждая с маленьким ребенком, две пацанки, выросшие в компании сталкеров. И последний мужчина на станции – младший брат Ксюты, Кирюха. Десять лет, дури – хоть кружкой черпай. И вся эта «толпа» смотрела сейчас на Анну, единогласно выдвинув ее на пост главы. А Анна смотрела в спину уходящего брата, впившись зубами в нижнюю губу. Надо было уходить еще три недели назад, когда стало ясно, что исчезновение людей – не случайность, и народу на станции было раза в три больше! – Уходите, – велела она, когда шаги Егора затихли где-то в недрах тоннеля. – Забирайте все, что сможете унести, и убирайтесь отсюда. И скажите там, чтобы захлопнули ворота. – А ты, Анечка? – с удивлением спросила Ксюта. Лицо у нее сделалось таким грустным, что Анна на миг растеряла всю свою решимость: может, и правда выждать сутки и отправиться всем вместе?.. Нет. И так долго выжидали. – Я догоню, – пообещала она. И тут же поправилась: – Мы догоним. Где-то в задних рядах тоненько завыла, захлебываясь слезами, мама Илюхи. *** Последнюю винтовку Анна всучила Кирюхе, наказав не выпендриваться и охранять вверенных ему женщин. Кирюха, как ни странно, серьезно кивнул и оружие взял аккуратно, словно боялся сломать или случайно выстрелить. Это обнадеживало – значит, играться точно не станет. Себе Анна оставила финку, подаренную братом, и дохлую гранату – может, рванет, а может, и нет. Товарищей она честно проводила до середины перегона, может, чуть меньше или чуть больше – она в эту сторону никогда не ходила раньше и ориентиров не знала. Потом около получаса стояла в темноте – пугающей, но куда более безопасной, чем в противоположном тоннеле. Но назад никто не возвращался, и Анна, выждав еще немного, двинулась в обратный путь. Уже у самого выхода из тоннеля, когда впереди показался тускло освещенный проем, она развернулась. Дрожащей рукой нашарила на поясе гранату и выдернула чеку, отрезав себе путь к отступлению. Анна успела отбежать метров на десять, когда граната все-таки взорвалась. Взрывной волной ее толкнуло в спину; Анна упала, как учил брат: головой вперед, закрыв руками затылок. На шпалы со звоном и грохотом летела бетонная крошка и крупные камни, обрывки кабеля, какой-то мусор. Когда все стихло и пыль, клубившаяся в воздухе, улеглась, Анна кое-как села и оглянулась на заваленный тоннель. Теперь пути назад совершенно точно не было. На миг в груди всколыхнулась паника: а ну как Егор все-таки вернется в назначенное время, и они вдвоем будут медленно умирать здесь, запертые без пищи и почти без воды? Страшная смерть, такую даже самому лютому врагу не пожелаешь. Анна хорошо знала, что такое голод, а еще знала, что убивает он долго и мучительно… – Ну-ка отставить! – рявкнула она сама на себя, рывком расправляя плечи и вздергивая подбородок. Опираясь на стену рельсовой ямы, она сумела встать на ноги и побрела к лестнице на платформу. Брат не вернется – это совершенно точно. Никто не возвращался, если тварь позвала. Мужчины уходили один за другим – поодиночке, парами, группами. Совершенно адекватные, они похабно шутили, ругались на Прапора и урезанную пайку, отвешивали мелким профилактических подзатыльников, а потом шагали в тоннель на Щукинскую и… И все. Через неделю, иногда – месяц, их место занимала следующая партия. На станции очень долго относились к этим пропажам без должного внимания. Да, пропадают. Тоннели десять лет без ремонта, да после большой встряски, да сырость, да темнота – мало ли, что может случиться, пусть даже с тремя здоровыми мужиками? Да и пропадали они не каждую ходку. Тревогу забили, только когда пропала первая (и, впрочем, единственная) женщина – пришлая с кольца, так и осевшая на Октябрьском Поле, дальше-то некуда! Ее называли Шило. Кажется, вспоминала Анна, из-за любимого оружия. Шил у нее было штук семь, она рассовывала их, куда только могла – за голенище и за пояс, по карманам, под наручный ремень. – Меньше шансов потерять, – с кривой усмешкой объяснила она Анне в ответ на незаданный вопрос. Анна тогда кивнула и еще раз осмотрела Шило с головы до ног, отмечая крепкое телосложение, узлы мышц на руках, маленькую накачанную грудь, на которой вкусно натягивалась потертая майка. Заметив интерес девушки, Шило снова подмигнула, и с тех пор Анна с ней так и не рискнула заговорить, хотя очень хотела. Шило к ней тоже не обращалась: то ли забила, то ли выжидала момент. Но не успела: через неделю выпала ее очередь идти на кордон – в паре с Ржавым. Оба не вернулись. Тогда-то и всполошились: эта пара не должна была далеко отходить. К тому же Ржавый раньше работал на этой станции, тоннель знал, как свои четыре пальца, и считался самым опытным. Его специально отрядили с пришлой, чтобы присмотрел и показал, где каких сюрпризов ожидать. На поиски послали через два дня, но и эта группа сгинула бесследно. Женщины всполошились. Мужики – кто тоже нервничал, кто философски пожимал плечами. Прапор пытался поднять тревогу, уговаривал уходить. Женщины готовы были хоть в тот же момент сняться с места, мужики – по-разному. Говорили, мол, само отпадет, чего переживать? Да и не тварь это. Да и не было никаких пропавших. Что за Шило? Ржавый? Ржавый намедни с друганом ушел – в гости на кольцо. А Ваныч старый уже, может, ногу сломал… Егор тоже сначала смеялся: – Ну, еще одно нападение – и все, образумятся. Уйдем мы отсюда, не бойся, Анька! Через неделю, после еще одного нападения, он уже почему-то так не думал, только плечами пожимал. Как все. Нападения неизвестной твари, как подсчитала Анна, участились: с одного нападения в месяц цифра постепенно выросла до раза в три дня. Женщины между собой роптали, кто-то даже рискнул дезертировать – этих искать не стали, бог с ними. Анна пару раз порывалась уйти с очередными беглянками, но всякий раз оставалась: брат и отец тут, как же их бросить? Дооставалась. Еще через две недели мужчин на станции, не считая Кирюхи, осталось четверо. Сегодня утром – только Егор. И только теперь Анна поняла, что иначе и не могло получиться. Уходить стоило после первой пропажи, тогда бы, может, и был шанс. Видимо, тварь как-то воздействовала на мозг. Но почему только мужской? Вернее, почему единственным исключением стала Шило? Для Анны это оставалось чуть ли не главной загадкой. А еще ей очень хотелось эту тварь увидеть. Посмотреть на того, кто убивал с наслаждением – и при этом дарил последнее наслаждение жертвам. Анна тоже слышала те стоны из глубины тоннелей, и могла поклясться: это были отнюдь не крики боли. Кто мог позволить себе такую щедрость в это жестокое время? Кто мог запросто подчинить своей воле всю станцию и уничтожить в два приема, но предпочитал растягивать удовольствие? Этого Анна не знала. Добравшись до первой же, давно опустевшей лежанки, брошенной впопыхах, она медленно села, чувствуя головокружение и слабость, а потом и легла. То ли это взрыв так на нее подействовал, то ли тварь. Но хоть идти в злополучный тоннель не тянуло – и то хорошо. Анна закрыла глаза, обещая себе всего на минуточку, только переждать головокружение – и провалилась в тяжелый, беспокойный сон. *** Выглядела тварь почти как человек. Если бы Анна встретила ее на станции или, чем черт не шутит, на улице – еще до удара, то спокойно прошла бы мимо, как проходят мимо самой обычной женщины. Ладно. Мимо очень аппетитной женщины. Мимо таких не проходят спокойно. Вроде бы ничего необычного, но невозможно не обернуться вслед. У таких женщин осанка – воплощение гордости и уверенности в себе, знание о собственной исключительности. У таких женщин походка властителя мира и ленивая улыбка сытого хищника. А у этой твари – облик такой женщины. Она появилась на дальнем конце перрона – вышла из густой темноты. По ее плечам и бедрам, словно капли воды, змеились теневые разводы. Она сама казалась ожившей тенью, которая вдруг перестала подчиняться человеку, раскрыла желтые глаза и растянула губы в улыбке. Пока что в улыбке. – Так-так, – голос у нее тоже был теневой: тихий, низкий, шепчущий, но не шелестящий. – Я-то все гадала, кто может быть настолько сильным и настолько дерзким, чтобы не прийти на мой зов, и настолько слабым, чтобы смиренно ждать встречи… – И кого же ты ожидала увидеть? – спросила Анна, приподнимаясь на локтях и глядя твари в глаза. На ноги встать ей было уже не по силам; может быть, ее околдовали, или тварь затуманила разум. Черт знает, на что та способна. – Никого, – рассмеялась тварь, демонстрируя мелкие острые зубы. – Я люблю сюрпризы! Тварь подошла совсем близко, опустилась на колени рядом с лежанкой Анны. Тени на ее теле будто расступились, открывая белую, идеально чистую кожу – без родинок, пятен, без сеточки вен. Ярким пятном на ее теле выделялись аккуратные розовые соски. Если бы не желтые глаза и не хищный оскал… – Ты рассуждаешь не как мутант, – заметила Анна. Страшно ей не было, напротив, с каждой минутой все сильнее разгоралось любопытство. Она-то думала, что из тоннеля выползет… да кто угодно, пусть даже глазастый гриб на ножках! – Я и не мутант, – пожала плечами тварь. – Я – сама по себе. Как и ты. – Как я? – Ты могла бы уйти. Женщины редко попадаются на мой зов, да и тогда полностью себя контролируют. Ну, может, чуть слабее… Не так давно мне попалась одна. О!.. – тварь зажмурилась и облизнула губы острым языком. «Черным, – отметила Анна. – У нее черный язык». – Она пришла отсюда, – как ни в чем не бывало продолжила тварь. – Такая злая, дерзкая… Потрясающе! Может, знаешь ее? – Шило, – выдохнула Анна, подаваясь вперед, насколько смогла. – Что ты с ней сделала? Тварь наклонилась ниже, прижалась ледяным лбом ко лбу Анны, заглянула в глаза – и еще глубже, в голову, в душу. Узкие вертикальные зрачки расширились, вытесняя золотую радужку. – Хочешь узнать? – спросила она. – Ну конечно хочешь… Может, Анна бы и нашла в себе силы поспорить, если бы не нахлынувшее, словно волна горячего воздуха, головокружение, когда тварь единым плавным движением оседлала бедра девушки. Не получилось даже оторвать руки от пола, чтобы оттолкнуть от себя это порождение тьмы, закрыться от всепроникающего взгляда, заткнуть уши и не слышать низкого чарующего голоса. – Ну, не бойся, – тварь склонилась еще ниже, прижимаясь грудью к груди Анны. – Это совершенно не больно, а кое в чем даже приятно. – Я не боюсь, – губы Анны пересохли и еле слушались. – Просто… Тварь снова посмотрела Анне в глаза, и на ее лице промелькнуло сочувствие: – Неужели никогда раньше?.. О, милая, не расстраивайся. Наоборот, даже хорошо, что тебе встретилась я… Тварь провела ладонью по волосам Анны, прижалась холодными губами к виску, и у Анны перехватило дыхание. Тварь откуда-то узнала, но откуда? Неужели и правда читала мысли? Или, может, обладала настолько развитой эмпатией, что поняла и прониклась страхами схваченной ею девушки? – Я все сделаю, как надо, – шуршал голос твари над самым ухом. – Закрой глаза… Стоило Анне подчиниться, как обострились чувства, до сих пор подавляемые страхом, невольно внушаемым тварью. Касания пальцев к волосам, легкая щекотка у виска, тихий, успокаивающий шепот – все это вышло на первый план, оттеснив сумбурные мысли, грустные воспоминания, сожаления о несделанных вещах и о короткой жизни. Тварь снова прижалась губами к виску Анны – на этот раз они показались чуть теплее – и слегка прихватила ими кожу на скуле. К другой щеке прижалась ледяная ладонь; пальцы очертили ушную раковину, нащупали родинку за мочкой уха, обвели линию челюсти и губы. Последнее окончательно сломило сопротивление Анны: на легкую щекотку нижней губы тело откликнулось глухими, тяжелыми ударами сердца, зародившимся в животе жаром. Поддавшись этому жару, Анна потянулась вперед, прихватила подушечку чужого пальца губами. – Не спеши так, – тварь мазнула дыханием по ее щеке, убрала руку и прижалась губами к губам – пока не поцелуем, но… Анна дернулась, подалась навстречу, жалея, что не может даже поднять руки – воля твари все еще удерживала ее лежа. Анне хотелось неизвестно чего: вцепиться в плечи или, может быть, в волосы. В ответном жесте провести ладонью по щеке. Стиснуть упругие груди, прижавшиеся к ее собственным. Ей хотелось хоть чего-нибудь, но оставалось только лежать, полностью погрузившись в ощущения. Зато тварь ничто не сдерживало – и она отлично знала, что нужно делать. Ее ладони блуждали по телу Анны, ласкали груди, оглаживали бока и бедра – пока еще поверх комбеза, дразня. Губы щекотали шею легкими поцелуями. И каждое новое прикосновение словно отпечатывалось на коже Анны, и ее тело отзывалось жаром внизу живота. Интересно, так ли было бы с Шилом? Или, например, с Ксютой? Тварь замерла – и вдруг рассмеялась: – Ты уж определись, – прошелестела она, прижимаясь к Анне всем телом. – Я не могу за раз выполнить два желания. – Желания? – удивилась Анна. – Ты не похожа на добрую фею. Тварь снова засмеялась – словно мелкие камешки в горсти кто-то перетряхнул: – Поверь, милая, – сказала она. – Я очень добрая. В отличие от всех остальных. И Анна поверила. Тварь прихватила подбородок Анны зубами, сжала сильнее груди – девушку оглушило незнакомым до сих пор удовольствием – и начала медленно расстегивать пуговицы комбеза. – Ты ведь хочешь этого? – спросила она вдруг, хотя до сих пор вела себя весьма уверенно. – Ты же и так знаешь… – Знаю, – согласилась тварь. Ее рука остановилась на третьей пуговице, даже не обнажив грудь Анны. Тварь поджала губы и обвела едва теплым пальцем контур лица девушки. – Но это… не то. Это как… Сложно описать, знаешь ли. Как если бы ты чувствовала, что ты нравишься кому-то, кто нравится тебе, но вы об этом не говорили. Ты чувствуешь – но не знаешь наверняка. – И не решаешься сказать, – продолжила Анна. – Да, – согласилась тварь. – С мужчинами в этом плане проще. Мне на них наплевать. Анна кивнула: да, понимаю, да, согласна. Но тварь не спешила продолжать; склонив голову на бок и задумчиво разглядывая Анну, она медленно водила когтями по ее груди, задевая соски, скрытые под несколькими слоями ткани, но вдруг ставшие неимоверно чувствительными. Каждое такое прикосновение словно током прошивало тело, вызывало томление и жар. – Я хочу… – наконец пробормотала Анна, не в силах больше ждать. И следующее прикосновение пришлось к обнаженной коже, заставив Анну задохнуться от избытка ощущений. Всегда ли так происходило, или же тварь действительно как-то влияла на разум, Анна сказать не могла. У нее шумело в ушах, кружилась голова, и все происходящее воспринималось фрагментами, яркими пятнами. Холодные губы на шее и ключицах. Резкая боль от укуса. Вокруг соска смыкается теплое – еще не горячее, но уже не холодное, тянет жадно, влажно, причмокивая. Второй сосок тварь прищипывает – мелко, резко, на грани боли. Водит руками по бокам, ягодицам, бедрам. Гладит живот – и спустя миг размашисто проводит по нему языком, горячим, даже обжигающим. Трещит ткань комбеза, оголяя ноги. Легкий холодок касается коленей и ягодиц, и Анна ждет, что вот сейчас, прямо сейчас она ощутит холод и там, но… Губы твари, сомкнувшиеся на плоти, и ее язык, мягко выводящий круги в том месте, которое Анна знает только на ощупь, – эти губы и язык обжигающе горячи. Анна уже не может связно мыслить. Даже не понимает, хочется ли ей податься навстречу или оттолкнуть от себя тварь. Если бы она могла, сейчас металась бы из стороны в сторону, словно в лихорадке. Ей кажется, это и есть лихорадка: ее тело сходит с ума в волнах сладкого удовольствия, ей хорошо до боли, ей жарко, и словно бы прошивает электрическим током – разряд за разрядом, снова и снова… Тварь вдруг отстраняется, нависает над ней, но ощущения никуда не исчезают. Пальцы, – понимает Анна. Горячие пальцы продолжают ритмичное движение языка. Тварь облизывается – явно напоказ, затем наклоняется ниже, прикусывает Анну за мочку и хрипло, резко выдыхает: – Сейчас! Она резко проводит пальцами по самому чувствительному месту – и Анну выгибает волной сильнейшего наслаждения. Последнее, что девушка замечает – это резкая боль в шее, там, куда тварь впилась множеством мелких зубов, вытягивая кровь из бешено бьющейся жилы. – Не грусти, – шепчет тварь остывающему на лежанке телу девушки. Ее руки и ноги раскинуты звездой, рот приоткрыт, а глаза слепо смотрят расширенными зрачками в черноту. – Ты ничего не потеряла, моя хорошая. Поднявшись, тварь делает несколько шагов на подгибающихся ногах, а затем резко, не оглядываясь, не разбегаясь, растворяется в темноте перегона. «Я знаю, – соглашается Анна. Она чувствует, что где-то рядом брат, и отец, и Шило. Множество знакомых и незнакомых, и все они тут, и отныне будут всегда. – Ты не самая злая фея».