It's not over

— Пожалуйста, не смотри на меня так. — Как? — Как на совершенство! — Ты и есть совершенство, Палладиус.       Я переворачиваюсь на живот и прячу горящее огнем то ли стыда, то ли удовольствия лицо в подушке, обхватывая ее обеими руками. Дан тихо смеется, скрипит ложем и целует меня в плечо. Придвигается близко-близко. Прижимается щекой. Ведет рукой по моему позвоночнику к ягодицам невыносимо медленно и обжигающе. — Врешь, — таю под его ладонью я. Собираю жалкие останки разума в не менее жалкую кучку. — Ты всего лишь плод моего воображения. Я придумал тебя, чтобы не сойти с ума от одиночества. — Здесь людей больше, чем микробов. О чем ты говоришь? — Самое страшное одиночество в толпе, — поворачиваюсь к Дану лицом я.       Касаюсь его щеки кончиками пальцев, веду по носу ко лбу и жмурюсь от удовольствия. Он такой теплый! Его волосы — рыжие, торчащие в разные стороны, как их не приглаживай, радуют глаза буйством красок, как огонь, изображение которого я видел в книге, которую тайком передавали в моей семье от отца к сыну многие поколения. — Пока я рядом с тобой, одиночество тебе не грозит, — шепчет Дан, касаясь моей щеки пальцами точно так же, как я касался его секунду назад. Смотрит на меня с восторгом, переходящим в благоговение. — И только от тебя зависит, как долго мы будем вместе. — Я буду ждать тебя до конца моих дней, — целую его в губы я, закрывая глаза, чтобы скрыть эмоции, которые с недавних пор бурлят во мне вулканом.       Ледяное тысячелетие, наступившее после Третьей Мировой Войны, стерло с лица земли большую часть человечества, свободу выбора и эмоции. А еще все краски кроме серого, белого и черного. Если бы не тайная книга, я бы даже не подозревал о том, что есть другие цвета. И другие люди. Такие, как Дан, в реальность которого я не верил.       Он пришел из ниоткуда в ночь, когда я, в очередной раз насмотревшись картинок в книжке, сошел с ума от желания увидеть желтое солнце, зеленую траву и синее небо. Отобрал у меня бритву, залечил порез на руке, утянул в спальню и сжег дотла. Тогда я не знал о том, что то, что он творил со мной, называется сексом. В моем мире этому места нет. — Только ждать? — поднимает уголок темно-красной губы в улыбке Дан и укладывает меня на спину. Нависает сверху. Ведет рукой по моей груди вниз. К пупку. К паху. К … — Как насчет любить?       Я жмурюсь от удовольствия и невольно раздвигаю ноги, не забывая, впрочем, спросить важное: — Что значит «любить»?       Дан целует меня в губы, терзает мой член и зажигает огнем тело. Я плавлюсь в его руках, подаюсь навстречу и истекаю желанием подарить ему удовольствие. Он стискивает меня в объятиях так, что мне становится больно, а его хриплый шепот полон чего-то, чему нет названия, а есть только слезы, которые капают из его зажмуренных глаз на мою щеку: — Ледышка ты моя несчастная, я вытащу тебя отсюда. Клянусь!       Я целую его, глажу по спине, и он обрушивает на меня водопад эмоций, ласк и поцелуев, из которого на поверхность нас выносит его член: горячий, настойчивый, необходимый мне до судорог на ногах и нервного тика. — Хочу видеть все, что происходит с тобой. Каждую эмоцию! — приподнимается надо мной Дан.       Поводит бедрами по кругу и в который уже раз смотрит мне в глаза с чем-то, чему нет названия. Я не выношу и секунды: перевожу взгляд туда, где соединяются наши тела, но вижу лишь свой член, за который хватаюсь руками, как за спасательный круг. Жмурюсь от неловкости: — Я тоже хочу… видеть, но мне… кажется, ты говорил, что это называется… стыдно. — Все, что захочешь, и никакого стыда. Никогда! — целует меня Дан.       Устраивается на коленях и во мне удобнее, засовывает под мою попу подушку, кладет мои ноги на свои плечи и отбирает у меня член. — Смотри, как я ласкаю тебя.       Я открываю глаза, смотрю и сгораю в огне, не выдерживая и пяти минут. А потом, когда Дан тоже кончает, укладываю его на спину и ложусь ухом на широкую грудь, чтобы услышать, как бьется его сердце. Он обнимает меня и шепчет мне в макушку: — Знаю, ты думаешь, что сошел с ума, и я — плод твоего воображения, но это не так. Прошу тебя, пойдем со мной. — Куда? — Туда, где я буду с тобой вечно. — Зачем куда-то идти, если ты уже со мной? — К сожалению, я больше не смогу приходить к тебе, — запускает руку в мои волосы Дан. — Сегодня наш последний раз. — Почему? — вскидываю голову я. Смотрю в его лицо и понимаю, что он абсолютно серьезен. — Потому что я реальный человек и живу за пределами Купола. — Жизнь есть только здесь, вне Купола лишь Туман и Смерть. — Это не так. Все, что тебе говорили до сих пор, - ложь. — Дан, я не понимаю… — Любимый, пожалуйста! — обхватывает мое лицо обеими руками Дан. Моргает часто-часто. Целует в лоб. — Не задавай вопросов. Я не смогу ответить на них здесь! Пойдем со мной. — Ты хочешь, чтобы я вышел за пределы Купола? — Да. — В Туман, который пожирает людей живьем вот уже три тысячи лет? — Да. — Ты хочешь моей смерти? — спрашиваю я, и голос срывается, потому что холодная рука скручивает внутренности так, что дышать невозможно. — Нет-нет-нет, ни в коем случае! — целует меня Дан. Обнимает, гладит, согревает и растапливает ледяную руку на моем сердце. — Я хочу, чтобы ты жил. Вместе со мной! — Так оставайся. — Не могу. — Почему? — Я умру, если останусь. Два часа в день и 48 часов за всю жизнь — это все, на что я способен. У нас осталось меньше часа. Палладиус, пойдем со мной, пожалуйста! Я заставил бы тебя уйти силой, но это невозможно. Туман уничтожит нас обоих. Мы сможем пройти сквозь него, только если ты хочешь быть со мной больше всего на свете. — Я не уверен, что хочу, — говорю я, ежась от ужаса.       Обреченные лица родителей, которых изгнали из Купола в Туман за неподобающее поведение и слишком яркие эмоции, не давали мне спать ночами с детства. — Жестоко, но честно, — бледнеет Дан. — Так мне, влюбленному дураку, и надо.       Отворачивается, молчит, а потом аккуратно сдвигает меня на ложе, встает и быстро одевается. Возвращается. Смотрит на меня долго-долго. Наклоняется. Целует в лоб. Шепчет тихо: — Не я первый оставляю здесь свое сердце.       Я касаюсь его щеки пальцами и вдруг понимаю, что если не увижу Дана снова, мне будет очень плохо. Очень-очень плохо. Так плохо, как никогда до этого. — Не уходи. — Я умру через сорок минут, ледышка, — со странной улыбкой на губах говорит Дан. — Какой тебе толк от моего трупа? — А тебе от моего? — сажусь на постели я. — Туман растерзает меня на твоих глазах. Ты этого хочешь? — Если ты любишь меня, если веришь и хочешь быть вместе долго-долго, то пройдешь сквозь Туман со мной рука об руку. — Я не знаю, что значит «любить». — Знать не обязательно, достаточно чувствовать, — целует меня в губы Дан и выпрямляется. — Знакомство с тобой стоило мне очень дорого, но я ни о чем не жалею. Будь счастлив, Палладиус.       Дверь спальни бесшумно отъезжает в сторону. Дан выходит, а я сижу на постели, смотрю ему в спину и с каждым его шагом теряю возможность дышать. Легкие горят огнем, предметы вокруг становятся расплывчатыми, глаза щиплет, я протираю их пальцами и вдруг понимаю, что они мокрые. Слезы? Я плачу? Я никогда не плакал. Это же невозможно! Но капли скатываются по щекам, и их невозможно игнорировать, как и звук закрывшейся за Даном двери. — Постой! — кричу я, но воздуха в легких нет, горло сведено судорогой, а потому мой хрип толком не слышу даже я сам.       Мертвая тишина повисает вокруг, холодный воздух привычно понижает температуру тела, сердце стучит все медленнее, а огонь, зажженный во мне Даном, затухает. Я не могу этого терпеть. Без Дана в моей жизни нет смысла, и не важно, настоящий он или придуманный. Если мне суждено умереть в Тумане, как моим родителям, так тому и быть.       Я встаю с постели, разгоняя кровь усилием воли, смахиваю застывшие льдинки слез со щек, тороплюсь, делаю одновременно несколько дел, а потому трачу куда больше времени на одевание, чем обычно. Открываю дверь, прячу книгу, с которой все началось, в нагрудном кармане и бросаюсь в снежный буран сломя голову. — Дан! Подожди! …       Я подбегаю к Вратам за миг до закрытия: вставляю в щель ногу, борюсь с древним механизмом и умудряюсь-таки протиснуться за пределы Купола. Врата закрываются за моей спиной, навсегда отрезая меня от привычного мира. — Дан! Постой! — кричу я и бегу по старинной, потрескавшейся от времени черной асфальтовой дороге к непроницаемой серой мгле, сотни лет назад поглотившей нашу планету.       Высокая мужская фигура смутно виднеется вдалеке, и я ускоряю бег, в надежде догнать Дана до того, как он перешагнет черту, разделяющую жизнь и смерть. Я не смогу шагнуть в Туман без него. Я хочу держать его за руку, когда Туман начнет рвать меня на части. Я хочу видеть лицо самого дорогого мне человека в последние мгновения своей жизни.       Легкие горят огнем, сердце бьется в ушах, перед глазами мельтешат черные точки, и я останавливаюсь, не в силах не то что бежать — идти дальше. Кричу из последних сил, срывая голос: — Дан, подожди!       Он не слышит и медленно идет к мосту, за которым ничего, кроме вечного Тумана, нет. Еще пара шагов — и я никогда его больше не увижу. Это невыносимо. — Пожалуйста, — падаю на колени я. Хриплю, глотая непривычно-горячий воздух. Смотрю ему вослед. — Не оставляй меня…       Дан останавливается на середине моста, смотрит на запястье, а потом стискивает перила моста руками, запрокидывая странно-белое лицо к бездонному звездно-черному небу: — Двадцать минут. Мгновение счастья рядом с любимым против вечности без него. Я прожил достаточно долго, чтобы принять правильное решение. Лучше умереть от любви, чем от тоски. — Дан… пожалуйста…       Ноги не слушаются, но я все равно встаю. Я не могу не встать, потому что Дан поворачивается ко мне лицом и начинает спускаться с моста в мою сторону. — Дан… — Палладиус!       Мгновение — и я в его руках. Он что-то говорит, целует меня, тормошит, но сознание гаснет. Слишком много эмоций разом. Слишком жарко. Слишком тяжело дышать. — Будь со мной, любимый, — подхватывает меня на руки Дан. — Ты уже совершил невозможное, осталось потерпеть совсем немного. Ну же, не теряй сознание! Поговори со мной! — О чем? — хриплю я. — О будущем. Расскажи, о чем ты мечтал до встречи со мной. Ты ведь мечтал? — Мечтал. — О чем? — не дает мне уплыть в никуда Дан и ныряет в Туман с головой. Бежит в непроглядной тьме черт знает куда.       Я обнимаю его, чувствую бешеный пульс на его шее лбом и улыбаюсь смерти в лицо: — О желтом солнце… о зеленой траве… о голубом… небе… о… тебе. …       Я просыпаюсь от того, что моим глазам становится нестерпимо больно. Накрываю лицо руками, отворачиваюсь. — Прости, прости! — говорит кто-то. Чем-то жужжит — и там, где я нахожусь, становится намного темнее. — Я закрыл шторы, можешь открывать глаза.       Я осторожно убираю руки от лица. Медленно разлепляю веки. Передо мной стена. Я касаюсь ее пальцем, вспоминая. Кажется, этот цвет называется бежевым. — Палладиус, посмотри на меня.       Я поворачиваюсь и вижу перед собой… — Отец?! — Мальчик мой, — падает на колени перед моей кроватью сильно изменившийся, но все равно узнаваемый человек из моего прошлого. — Ты смог выбраться из Ледяного ада. Смог! Я счастлив, как никогда в жизни. Моя благодарность Дану не имеет границ. — Где он? — желание увидеть самого дорогого мне человека поднимает меня на ноги мгновенно. — Палладиус, не торопись, — останавливает меня отец. — Отдохни, осмотрись вокруг, разберись в том, что произошло. О Дане мы позже поговорим, ладно?       Я вырываюсь, тороплюсь, не попадаю в рукав комбинезона, злюсь и не хочу думать о плохом. Отец явно что-то не договаривает, но с Даном все в порядке. Я знаю это совершенно точно. С ним. Все. В порядке! — Я хочу увидеть его прямо сейчас. — Послушай меня… — Прямо! Сейчас! — повышаю голос я. — Палладиус… — НЕМЕДЛЕННО!       Отец отшатывается, но я хватаю его за плечо и сжимаю так, чтобы ему стало больно. Я должен увидеть Дана. Вместе мы со всем разберемся. — Хорошо. Идем, — морщится отец. Открывает дверь комнаты, в которой мы находимся, и ведет меня по длинному коридору с прозрачными стенами, за которыми буйство красок: зеленые деревья, синее небо, желтое солнце, люди в синих комбинезонах. Все это меня не интересует. Меня интересует Дан! — Но я бы на твоем месте не торопился. — Ты не на моем месте, — обрываю его я, понимая, что вся моя жизнь — обман. — Купол, в котором я прожил столько лет, что это? — Ледяной мир — пережиток прошлого. Закрытая система, которую создали много столетий назад сумасшедшие вояки Третьей Мировой Войны. Попасть в нее извне практически невозможно, как и выйти. Туман уничтожает всех и вся за редким исключением. — За каким? — Он позволяет войти тем, кто искренне любит кого-то из жителей Ледяного мира, а выпускает только тех, кто любит друг друга больше жизни. — Как можно полюбить кого-то из нас, если войти и узнать нас ближе невозможно? — Системы наблюдения работают в штатном режиме, — отвечает отец и виновато поводит плечом. — Я просил Дана присматривать за тобой, когда отлучался со станции, вот он и… влюбился. — Ясно, — сквозь зубы цежу я, разрываясь между эмоциями, названия которым не знаю. — Обо всем остальном я спрошу у Дана. — Боюсь, это не так просто, как кажется, — говорит отец. Останавливается возле одной из дверей. Оглядывается на меня. — Палладиус, послушай…       Я толкаю дверь, вхожу внутрь и оказываюсь внутри медицинской лаборатории, посредине которой стоит капсула. — Дан! Боже мой, Дан! Что они с тобой сделали?!       Тяжелая остроугольная железная хрень, пущенная моей рукой, попадает точно в цель: стеклянный купол рассыпается мелкой крошкой, открывая доступ к обожженному, искореженному во всех местах Дану, узнать которого почти невозможно. Я склоняюсь к нему. Ловлю едва ощутимое дыхание ухом. Успокаиваю свое бешено стучащее сердце. Жив. — Что с ним?       Парни в синих комбинезонах бросаются к нам, но отец останавливает их на половине пути и подходит ко мне сам. — Люди в Ледяном мире живут в специально созданном поле, которое обычного человека убивает за 48 часов. Дан пробыл в Тумане на час больше допустимого. — Почему? — Ты не мог идти, ему пришлось нести тебя на руках. — Он вылечится? — Палладиус… — Да или нет?!       Я поворачиваюсь к отцу и вижу правду в его синих глазах. Меня эта правда не устраивает. Вся моя жизнь — ложь, так почему эта правда должна быть истиной? — Оставьте нас. — Сынок, мы сделаем все возможное, чтобы спасти его, — говорит отец, видит упрямство на моем лице и замолкает сам. Делает знак остальным выйти. Касается моего плеча рукой и выходит следом за всеми. — Дан — твой. Тебе решать, что с ним будет дальше. — Мне, — соглашаюсь я и вытаскиваю Дана из капсулы.       Укладываю на пол, нахожу среди непонятных медицинских приблуд две иголки и длинную трубку. Ледяной мир — место, полное опасностей. Выживание — мое второе имя. Дан вытащил меня из лап смерти, так почему бы мне не сделать то же самое для него? Терять нам нечего. — Мы обречены на успех, любимый, — говорю я, усаживаясь с ним рядом и втыкая иголку сначала в свою руку, а потом в его.       Серая жидкость, что течет в моих венах вместо крови, неохотно ползет по гибкой трубке, ныряет в иголку и вспучивает покрытую струпьями кожу на руке Дана жуткими синими прожилками. Он мычит от боли, расклеивая спекшиеся губы. Ярко-красная кровь заливает его рот, но я не даю ему захлебнуться: целую его, выпиваю кровь и вместе с ней падаю в его горящее огнем сознание ледяным шаром. — Палладиус? Живой! — перестает реветь раненым зверем пламя вокруг меня. — Да. — Я думал, что потерял тебя. Что не смог вынести из Тумана. — Ты смог, и теперь я всегда буду с тобой. Несмотря ни на что! — Несмотря ни на что? Мои дела так плохи? — Да. Твое тело слегка… нежизнеспособно. — Слегка? Палладиус, мне кажется, или ты сейчас пошутил? — Не кажется. Я и правда пошутил. — Раз ты шутишь, значит, уверен в том, что все у нас будет в порядке. — Уверен. Если ты любишь меня и хочешь быть со мной больше всего на свете, то переживать не о чем. — Ты прав, любимый. Не о чем.       Огонь обнимает меня, не обжигая, а согревая, и я таю от счастья и удовольствия. И не важно, что все это — плод нашего с Даном воображения. Он жив. Он любит меня и он со мной. Вот что важно, а тела… С телами мы позже разберемся. … — Сэр, какие будут указания?       Варангиус склоняется над лежащими в капсуле мужчинами. Светлокожий блондин похожий на ангела — сын. Покрытый струпьями радиоактивных ожогов рыжеволосый демон — лучший друг. Поправляет серую ниточку надежды, связывающую их, проверяет системы жизнеобеспечения, стирает запекшуюся кровь с абсолютно здорового лица Дана влажной салфеткой и, улыбаясь, закрывает капсулу. — Они нашли способ вернуться к нам живыми и здоровыми. Не будем им мешать. Уси. Китай. 28.10.18