0:37

Осенью посреди ледяного Сеула играть на гитаре, желая только, чтобы хоть кто-то предложил по-братски или по-сестрински переночевать, ух, такое себе развлечение. Другого, правда, нет и не осталось: сбежал из дома – так уж иди до конца, чай не маленький. Мамка под юбкой не схоронит, батя головой понимающе не качнет. Да и нет их – папки с мамкой, а два неадекватных свихнувшихся опекуна – это да, это есть. А ещё есть семнадцать, горстка мелочи в шапке и гитара. Ну, все великое начиналось с малого. Чонгук хлюпнул носом, подстраивая окоченевшими пальцами истертые струны. И, конечно, молился, чтобы ни одна не лопнула – денег-то на новые в ближайшее время не предвидится. Впрочем, даже если и лопнет – главное, чтоб не в глаз отлетела, а остальное поправимо. Кроме бравых полицаев, лениво огладывающих праздную толпу. Опять где-то в самом освещенном начале улицы кто-то более харизматичный и крутой собрал аншлаг, эх. Глубоко так, полной грудью вдохнув морозный воздух, Чонгук зажал аккорд и перебрал звонкие струны. Мелодия достаточно заезженная и узнаваемая, может, соберется толпа подпеть и денег подкинуть. И слова-то в песне такие жизнеутверждающие – выход есть. Герой, правда, не знает, где ему выйти. Впрочем, Чонгук тоже. Красиво, конечно, романтично даже. Только холодно. И даже не рукам в беспалых перчатках, не ногам в рваных джинсах, а где-то в душе что-то человечное-человеческое порастает льдом. Колется. Больно, аж глаза щиплет. Песня кончается и Чонгук сразу переходит на следующую, тоже жизненную, переборную-минорную. Ну, а что ему ещё петь? Метал на полуживой акустике ебашить? Пусть лучше гильза от пули навылет будет. Во втором куплете внезапно появился человек. Парень, примерно одного с Чонгуком возраста, оперся на лавку боком и закурил. Красивый, тонкий такой, как дивный эльф из толкиновских сказок. Они так похожи – смотрят друг другу в глаза и мороз по коже. Только парень одет тепло, по погоде. И кожа его сияет и светится – совсем не как у побледневшего, осунувшегося Чонгука с запавшими глазами в ореолах синяков. Явно больше повезло. Например, родители есть. Или хоть один из них. Или просто из богатеньких, только вот что он тогда здесь делает? Пальцы окончательно окоченели и аккорд сорвался, так что Чонгук остановился и отложил гитару, чтобы немного отогреть руки хотя бы друг об друга. А когда поднял глаза – того парня уже не было. Не больно-то и надо, как будто Гук собирался у него что-то выпрашивать. Разве что, может, только стаканчик горячего кофе… чисто отогреться… немного… Парень, впрочем, вернулся очень скоро – примерно минут через десять, может, пятнадцать. И даже не с пустыми руками, а с целым огромным стаканом кофе и пледом. Чонгук внезапно почувствовал укол чего-то эдакого в что-то окоченевшее на месте сердца и даже пригласил незнакомца присесть рядом, на небольшой приподнятый над тротуаром бордюр клумбы. Тот даже согласился, не пожалев светлое пальто. Разговориться было довольно просто. Парня звали Чимином, и его голос звучал так, будто ангелы пели где-то в небесах хвалебные оды. В Единого, с позволения сказать, Бога, Чонгук не верил, а вот в Чимина поверить бы готов: не может простой, обычный земной человек так выглядеть и смеяться. Не может и все тут – не бывает у людей таких голосов, таких тембров, такой внешности, что волосы на вид – будто сплетенный вручную шелк, а кожа – лучший японский фарфор. И глаз так ярко сияющих не бывает. Чимин только громко смеется – то ли мысли прочитал, то ли Чонгук сказал все это вслух, но все эти причинно-следственные связи настолько не важны, когда у тебя морда краснеет по самый скальп, розовеют уши и дыхание сбивается. Отвратительно, Чон Чонгук, ты прямо как школьник на выпускном балу. - Согрелся? – Спрашивает, наконец, Чимин, когда улица уже почти опустела и стихла – музыканты зачехлились и ушли. Чонгук неуверенно кивнул и мельком глянул на часы. 0:37 Казалось, что Чимин одним своим присутствием и ангельским переливчатым смехом создал вокруг них пространственно-временную аномалию, ведь время очень странно вело себя – летело незаметно, но так медленно. Вот, вроде, просидели на этом бордюре гребаной клумбы всю жизнь, а прошло не больше получаса от прикосновения к стакану горячего кофе до того, как Чимин, мягко взяв Чонгука за руку, тихо предложил: - Пойдём? Чонгук кивнул, цепляясь за эту руку как за спасательный круг. Уже не хотелось ни пулю навылет, и выход – вот он, даже видно. А что-то человечно-человеческое, чуть не заледеневшее за час до полуночи, по волшебству оттаяло и забилось чаще, жарче. Сердце, наверное.