Relapse

Дин ни за что не признается: единственное, что позволило ему не сойти с ума – Кас. В минуты, когда захлебывался внутри собственного тела, когда борьба за глоток воздуха уже начинала казаться бессмысленной, когда казалось, что уже пора умереть, он видел перед собой лицо ангела, и вода расступалась, будто море перед Моисеем. Дин протягивал руки к видению, и оно обнимало его в ответ. Всего на секунду, но достаточно, чтобы продолжать бороться. -Дин. – Голос Кастиэля совсем такой же, как в тех полубезумных фантазиях. Дин знает его до малейших полутонов и, кажется, может узнать из тысячи, из всех семи миллиардов голосов на планете. - Кас… - В горле тут же пересыхает, и слова, так много слов, которые хочется сказать, тут же пропадают. Все его мысли лишь чистый лист, на котором нацарапано только одно слово: Кас. Кас, что так совсем неожиданно близко. Винчестер-старший только и может, что смотреть на него, и желать прикоснуться. Стиснуть в крепких объятиях, и почувствовать, наконец, что хоть что-то в этом мире в порядке. Но дело в том, что ничего не в порядке. И Дин не двигается с места. - Прости, что не пришел. Боялся, что Михаил почует мое присутствие. – Кас извиняется. Кас не понимает, что происходит. Или почему Дин стоит напротив и улыбается словно чужой. Где-то в глубине души он желает расплакаться, как ребенок. Простой человеческий ребенок. Кто сказал, что ангелы не могут плакать, как дети? В конце концов, Кастиэлю не было так страшно, даже когда он умирал. Кто бы подумал, что день, когда Дин не обнимет его, станет самым жутким в жизни и мигом переплюнет столетия. Слова Кастиэля звучат, словно через вату, едва достигая мозга. Дин почти профи в том, чтобы улыбаться, когда совсем не до этого. Он надеется, что, по крайней мере, достаточно профи, чтобы заставить Каса поверить, будто нет никакой паники, нет чувства вины и мучительного стыда, разрывающего изнутри. Дин помнит, как мысленно позволял себе целовать его, умирая от желания узнать, каковы на самом деле эти губы на ощупь. Колется ли щетина, или от нее щекотно. Пусть это было только в фантазиях, в моменты отчаяния, в моменты, когда казалось, что нового вздоха уже не будет. Пусть можно было придумать тысячи причин для оправданий, Дин все равно ощущал себя последним предателем, грязным извращенцем. Не потому, что испытывал что-то к мужчине. А потому, что этим мужчиной был чертов Кастиэль: лучший друг, почти брат. И потому, что сейчас уже нет никакого оправдания. А желания есть. Дин смотрит на Кастиэля и зрачки его расширяются, точно у наркомана под дозой. - Сэм мне сказал, все хорошо. Да, кстати, мне нужно в душ. – Дин позорно сбегает, только чтобы не встречаться с ангелом глазами. Ему кажется, слизистая оболочка в них сейчас настолько тонкая, что все мысли просвечивают наружу. Он никогда еще не чувствовал себя настолько грязным. Думать о Кастиэле так – почти физически больно. И точно так же больно перестать думать. «Дин, Дин! Это же Кас! Как ты можешь, Дин. Он не заслуживает быть частью твоих отвратительных мыслей… Это неправильно» - Дин стягивает с себя одежду, точно можно вместе с нею выкинуть и все эти мысли. Мысли о том, как он с точно таким же рвением стаскивает потрепанный бежевый плащ с широких плеч, и медленно, пуговицу за пуговицей, расстегивает рубашку. Дин ненавидит Михаила: за то, что тот пробудил в нем. За фантазии о губах и шершавых ладонях, и о хриплых нотках в голосе. Голосе, который шепчет: «Дин», выбивая воздух из легких и почву из-под ног. Дин ненавидит себя за то, что позволил им пробудиться. Это почти обидно: так долго что-то сдерживать и потом вот так бездарно просрать все усилия. Шрам на плече отвлекает от самобичевания. Дин почти спокоен. Он даже позволяет Касу влезть себе в голову, хотя больше всего боится, что тот все поймет. И, конечно же, возненавидит. Виски покалывает в том месте, где Кастиэль касался их, кожа на плече горит огнем, и Дин проклинает тот миг, когда все полетело под откос. Он облегченно вздыхает, когда Кас все с таким же невозмутимым видом описывает нападение. А затем они с Сэмом отправляются к Джоди, без Каса. Дин обычно не любит, когда этого пернатого нет рядом. Он не знает, как так получилось, но Кастиэль на заднем сидении, или рядом стал неотъемлемой частью жизни. И было совершенно непонятно, как раньше получалось обходиться без него. Но на этот раз Дин рад, безумно рад оказаться где угодно в другом месте, он бежит все дальше и дальше, в страхе остановиться, кинуть взгляд назад, и увидеть презрение. Он верит, что если Михаил умрет, то все само собой вернется на место, за тысячу замков и тысячу дверей. Не верить в это слишком страшно, даже для Дина, предпочитающего правду чему бы то ни было. Но правда в том, что Кастиэля он любит больше правды. Дин настолько в смятении, настолько боится, что готов нарушить собственное обещание и снова стать тем Дином, который пытал грешников в Аду. К счастью, он не заходит настолько далеко, чтобы отправить себя в лапы старому себе. Но это не значит, что он не готов это сделать. Если честно, то есть определенный соблазн стать тем, кто еще не полюбил Каса. Только вот Дин знает, в глубине души, что кем бы он ни стал, Кас всегда останется на том же месте в его сердце. Поэтому Дин впадает в настоящее отчаяние, когда его нога снова переступает порог убежища. Кас что-то говорит о Джеке, светится от гордости за ребенка и ведет себя как один из тех сумасшедших папаш. Дин не может не улыбаться, видя такое зрелище. Он и сам чувствует похожее воодушевление, ведь Джек и его ребенок тоже. Точнее, чувствовал бы, если бы дыхание не перехватывало от кое чего другого. Вроде того, насколько близко стоит Кастиэль. Почти вплотную, едва не касаясь рубашки Дина, так что тот может в мельчайших деталях рассмотреть морщинки в уголках глаз ангела. Хуже всего то, что они одни: Кас пришел в комнату Дина, чтобы поделиться новостями. И этого достаточно, чтобы чувствовать легкое головокружение. Не из-за того, как сильно хочется полностью уничтожить мизерное расстояние между ними, не из-за того, как сложно не делать этого. Из-за отвращения, которое Дин испытывает к самому себе. - Я все видел, Дин… - неожиданно произносит Кас, и Дин чувствует, как мир рушится в Бездну. Он понимает, что его самый большой, самый грязный секрет только что выполз наружу, как подкроватный монстр. Да еще именно перед тем, от кого так сильно хотелось его спрятать. Это страшнее, чем прятать от Джона Винчестера виски, когда тот в очередной раз слишком напивался. - Кас… Я… Прости, - Дин не особо умеет говорить нужные вещи, Дин не умеет придумывать оправдания. И ему всегда проще просто отказаться говорить о чем-то. Но сейчас все еще хуже, чем обычно: Дин хочет сказать, но даже самые простые слова просто не подходят. Такие глупые, такие ненужные, абсолютно бесполезные. - Не извиняйся, Дин. Если честно, я думал, это будешь ты… - Кас подходит еще ближе, и весь мир вдруг сужается до одной точки: в которой они соприкасаются лбами. Он чувствует, как от волнения желудок скручивают спазмы. Хотя у ангелов не должно быть никаких спазмов. И сушняка, и трясущихся пальцев, и проблем с функционированием легких. Раньше Кастиэль обязательно бы обеспокоился своим состоянием, в ужасе от перспективы какой-нибудь болезни. Но на этот раз он прекрасно знает, что эту болезнь зовут Дином Винчестером, и она не лечится. Кас пытался, много раз. А что в итоге? В итоге он стоит слишком близко к обрыву, и собирается добровольно с него броситься. В конце концов, уже невозможно остановиться от самоубийства, если пропасть точно так же желает тебя, как ты ее. Кас чувствует себя беспомощным перед ее притяжением. Беспомощнее, чем в те дни, когда он потерял благодать и впервые осознал себя человеком. - Буду что? – Голос Дина хриплый, полузадушенный. Он смотрит прямо в глаза Кастиэлю, и Кас уверен, что их зрачки сужаются и расширяются в такт друг с другом. Он смотрит в них, в эту проклятую Бездну, на дне которой плещется настоящее море страха, очарования, желания, и делает шаг вперед. - Будешь тем, кто отвергнет меня. – Выдыхает он прямо в губы Дина Винчестера, прежде чем припасть к ним своими. Мир разваливается на части и рождается снова, когда их языки соприкасаются. Дин не уверен, что это все по-настоящему, что это не какой-то обман зрения или сон. Потому что невозможно, чтобы целоваться с кем-то было так хорошо. Но, кажется, невозможное случается, если это Кастиэль. - Кас… - Хрипит Дин в перерыве между первым и вторым поцелуями, когда обнаруживает себя прижатым к стене, со сбившимся дыханием и руками – руками Каса! – под футболкой. Когда обнаруживает свои собственные руки расстегивающими чужой ремень. Ему некогда думать, что и зачем он делает. Потому что то, что он делает, слишком безумно и притягательно, чтобы можно было остановиться. Это в тысячу раз лучше, чем в тех фантазиях. Дин готов поклясться, что поцелуи Кастиэля могли бы поднять его из мертвых. Он бы вернулся ради них хоть из проклятого первородного Хаоса. Дин совершенно точно уверен, что не интересуется мужчинами, даже когда сжимает член Каса, даже когда грубая мужская ладонь стискивает его собственный член через ткань джинс, а потом стягивает их вместе с нижним бельем. Когда стонет сквозь зубы, шипит и теряет голову просто от осознания того, что это руки Кастиэля творят все эти штуки, от которых в глазах темнеет, и становится невыносимо хорошо. Дин не интересуется мужчинами, он просто без ума от одного конкретного. Даже не совсем мужчины, ангела. И даже если бы Кастиэль сменил вессель на какой угодно другой, это ничего бы не изменило. - Боже, Дин. Боже! – Кас не может сдержать голос, когда достигает пика, когда они оба достигают его. Слишком быстро, быстрее, чем подростки. Ему кажется, что ничто на свете и никогда не сияло так ярко, как глаза Дина. Ничто на свете не могло быть так же прекрасно, как его возбужденное дыхание. И ничто не способно доставить большее наслаждение, чем возможность держать Дина Винчестера в своих руках. - Только представь лицо Чака, если он решит заглянуть на зов, - На душе вдруг становится так легко, что Дин не может не улыбаться. Они так и стоят, привалившись к стене, друг другу. С испачканными спермой руками и полуспущенными штанами. Словно так оно и должно быть, словно вся вселенная родилась только ради этого момента. - Дин! – Кас недовольно ворчит, но совсем неубедительно. Он слишком счастлив, чтобы возмущаться. - Нас все еще могут застукать предки, как каких-нибудь подростков. – Дин смеется. Он видит, как улыбаются глаза Кастиэля, как они улыбаются ему, и как в них все еще плавает дымка недавнего наслаждения. Дверь резко открывается. Слишком резко, слишком неожиданно, чтобы они успели хотя бы отодвинуться друг от друга или вернуть штаны на положенное место. - Дин, я тут… - Джек запинается на полуслове и мучительно краснеет, - Оу, не буду мешать. Он исчезает за захлопнувшейся дверью быстрее, чем появился, пытаясь осознать и принять тот факт, что те, кого он считает родителями, как и все другие родители занимаются определенными "родительскими" вещами. - И мы можем быть застуканы ребенком. – Не иначе, как из-за стресса, Кас тоже начинает смеяться. Собственно, они оба смеются, хватаясь за плечи друг друга, чтобы не упасть. И с каждой секундой все те месяцы (годы?) страха, неуверенности и страданий будто становятся все меньше и меньше, пока не исчезают на самом дне памяти, в сундуке под названием «Забытое». - В следующий раз закрою дверь. – Сквозь смех неразборчиво бормочет Дин, снова вовлекая ангела в поцелуй. Уже не похожий на те страстные, голодные, которыми они обменивались еще пару минут назад. Короткий и спокойный, как те, которые бывают между людьми, только что все прояснившими. - Мы должны поговорить с Джеком об этом, - Кас говорит совсем как родитель, застигнутый чадом в не самый подходящий момент. Дин не то, чтобы против, но перспектива объяснять Джеку ситуацию его несколько смущает. В конце концов, он совсем не умеет говорить нужные вещи… И поэтому пытается возражать. Или пытается пытаться, потому что укоризненный взгляд Кастиэля «Не вздумай говорить нет, Дин» слишком выразительный. - Ладно. – Дин понимает, что пропал окончательно, когда не может отказать. Но это не имеет значения. Потому что взгляд «Я люблю тебя, Дин» стоит тысячи неловких разговоров.