Самоубийца

Я называл его «самоубийца». Но он никогда не хотел умирать, у него и не было склонностей к суициду, но все же что-то в этом парне заставляло меня смотреть на него сквозь «черные» очки. Наше знакомство было самым банальным из всех знакомств. Это была вечеринка у одного из одноклассников, я и не вспомню у кого именно, да это и не важно. Важно то, что ОН был там. Сидел где-то вдали с пару людьми, болтая о чем-то… Даже тут он выглядел как «самоубийца». Отстраненный, будто нехотя он общался со всеми, кто к нему подходил. Знаете, во взгляде многое может отражаться, в его – страшная тоска по чему-то родному, холод и апатия. Но он не казался каким-то замкнутым человеком, о нет, Самоубийцу знали многие, не сказать, что блистал популярностью, но его замечали, с ним общались, дарили ему подарки, пытались контактировать, признавались в любви. На этой вечеринке и я подошел к Самоубийце, ведь приглядывался долго к нему, наблюдал за ним, но никогда не говорил с этим человеком, хоть и были в одной школе, в одном классе. Помнится, что тот вечер мы закончили где-то в парке. Разговоры были ни о чем, но одновременно и обо всем, такие банальные, но в тоже время, я уверен, что никогда их не забуду. Мы тогда «позаимствовали» бутылочку красного вина и два фужера, конечно же, на следующий день бокалы с чистой совестью вернули хозяину, рассказав какую-то выдуманную историю, почему же они оказались у нас; а про вино никто ничего не спрашивал, видимо, не заметили пропажи. Тогда, помнится, как впервые я увидел этот внутренний свет в его глазах. Возможно, это было счастье, что он выпивает вино или же просто красные оттенки попадают на его прекрасные глаза, цвет которого невозможно было определить, настолько они были прекрасны и удивительны. Может быть, его сияние шло из-за того, что тот был со мной, а, возможно, это все перемешалось, превращаясь в такую вот изумительную картину, на которую я даже боялся смотреть, ну а вдруг спугну? Спугну эту легкую, туманную красоту, даже, не побоюсь этого слова, лунную красоту. Именно луну я видел в его лице, которое было таким же бледным, как и ночное светило. И, о Боги, я готов поклясться, что ему прекрасно шли его черные волосы до плеч. Именно они подчеркивали всю бледность и аристократичность этого юноши. Я до сих пор помню, как его бледные и тонкие руки, обхватившие бокал с жидкостью, отражались при отблеске луны. Было ощущение, будто сама Селена – Богиня холодного диска на звездном небе – хотела, чтобы я увидел всю эту волшебность в Самоубийце. Подняв высоко над головой бокал, ЕГО сладкий, но в тоже время стойкий голос, который так и заставлял меня покрываться мурашками, громко сказал: – «Закупоренное солнце минувших лет бросается нам в кровь» Я сразу же узнал эти слова, ведь они были написаны в рассказе его любимого классического писателя. Да, увидев какую книгу он читает, я сразу же бросился в библиотеку, дабы взять ее. К тому же, признаюсь, я слышал, как тот говорил нашим одноклассникам, что именно этот писатель вдохновляет его на многое. Я не был одержим Самоубийцей, нет, он был просто интересен мне. Именно после такой нашей прогулки я и стал его близким другом, возможно, даже слишком близким… Школа была позади, а впереди нас ждал колледж, к тому же вдалеке от родного дома, но зато поступили вместе, на одну специальность, да и комнату в общежитие нам дали одну на двоих. Все шло своим чередом, не спеша, но так прекрасно. На втором курсе, по ночам, я обычно задыхался от его поцелуев в шею и томных шептаний в мое ухо. Обычно, Самоубийца стонал мое имя, но коверкая его, называя меня «Фрэнки». Кстати, обычно по ночам я и видел этот отблеск в его глазах. Если днем они все также были похожи на очи того, кто хочет наложить на себя руки, то ночью, оживая, светились так же, как и в ту лунную прогулку в парке. Особо «умирал» его взгляд, когда он рисовал. Это тревожило меня, но я никогда не говорил с ним про это. Да даже не рассказывал про то, что я его называю Самоубийцей у себя в голове. После колледжа я понял, что означает, когда человек умирает, отдавая всего себя в искусство. Закончив учебу, устроившись на работу, мы снимали квартиру. Конечно, Самоубийца работал на дому, а точнее писал какие-то мелкие очерки о чем-то. Платили ему скверно, но нам хватало на счастливую и семейную жизнь. Я стал замечать, что он начал употреблять слишком много алкоголя, выкуривать много сигарет за раз, быть каким-то пассивно-агрессивным. Он перестал писать, а лишь рисовал-рисовал, сбивал руки в кровь, но не прекращал свои усердия. Видно, что ему не нравились работы, видно, что он страдал, видно, как картины забирали из жизни Самоубийцу, звали его за собой. Я хотел помочь ему, я пытался разговаривать, но все мои попытки остались четны. Поэтому я просто отсел на задний план, смотря, как искусство пожирает человека, как оно убивает его, изматывает, заставляет страдать, превращает его в истинного самоубийцу… Его глаза начинали потухать… В постели, когда мы занимались любовью, я больше не видел этого сияние изнутри. Я лишь чувствовал запах дешевых сигарет и алкоголя. Мне было больно, невыносимо больно смотреть на него, быть рядом с ним. Но ему было больнее. Любовь, конечно, любовью. Это светлое чувство, окрыляет всех, заставляя чувствовать внутри весну, целый букет бабочек и полевых цветов, но когда человек страдает духовно, эстетически, то тут уже ничем ему не поможешь. Самоубийца мог резко вскочить со своего рабочего места, метаться по комнате, что-то искать, разрушать весь порядок, который я пытался хоть как-то сохранить. Было обидно, но я понимал, что он пытался так успокоиться, как-то уняться, найти себя. Я ему очень благодарен хотя бы за то, что он не начал ходить по барам, трахаться с кем попало. Видимо, любил меня. Не так, как рисование, искусство в целом, но любил. Своей странной, порой жестокой, такой острой любовью, но чувствовал этот человек ко мне все эти ощущения. Порой он подолгу плакал, уткнувшись мне в плечо. Я любил эти моменты лишь по одной причине: я мог дотронуться до него, мог погладить, почувствовать тепло его тела. Мне порой так не хватало этого. Но я никогда не думал об измене, ведь этот человек слишком многое для меня значил. И я не хотел оставлять его, не хотел уходить, ведь он все также был для меня не раскрыт, все также загадочен. Я до сих пор не знаю причин его слез, хотя догадываюсь, до сих пор не могу понять, что же творилось в голове у него. Но одно я знаю: он был безумен, как безумен всякий творческий человек. Был такой момент, когда я, лежа ночью, смотрел в его открытые, усталые от жизни глаза. Уж не знаю, что на меня нашло, но я прошептал очень тихо, почти слышно, будто легкий поцелуй в щеку: – Внутренний свет в твоих глазах… В этот момент я увидел на секунду, что в этих глазах у него пролетела та самая искра, которую я не видел уже на протяжении длительного времени, я увидел и… она сразу же исчезла. Я почувствовал, что что-то здесь не то, что этот свет будет началом конца. В эту же ночь Самоубийца не спал, а работал. Работал еще усерднее. Он всегда писал свои картины так, будто они были последние в его жизни, но именно над этой работой мастер старался как никогда. Он смеялся, улыбался, грустил, плакал и все над одной только картиной. Я хотел все увидеть, что же он такое рисует. Но этот человек, будто дикая рысь, которая не подпускает волка к своему детенышу, так же не пускал меня к своему месту. Я был немного зол, но в тоже время понимал, что это все не то…Что это будет то, к чему всегда стремился Самоубийца. В одну из таких диких ночей, он встал и лег рядом со мной. На его лице была сладкая, блаженная улыбка. Улыбка того, кто так долго страдал, был в заключении, а теперь освободился. Он лег, поцеловав меня крепко, закрыл глаза и уснул. Я посмотрел на дальний угол, где стояла картина, которая была занавешена шелковой тряпкой. Она была готова. И она была не такая, как все те, которые он рисовал. Мне было жутко интересно, но я решил оставить это до утра. Этой же ночью Самоубийца скончался. Он умер в том состоянии, в котором и хотел. В полном блаженстве и удовлетворении. Стоя у могилки, где было написано имя и даты рождения и смерти, я все еще размышлял над ЕГО жизнью и то, каким он был. Его душа была в полном хаосе, сам он был безумцем. Но загадочным безумцем. Самоубийцы не всегда хотят свести счеты с жизнью. Это те люди, которые могут заниматься саморазрушением, отдаваться в искусство и быть верным только ей. Это люди, страдающие душевно и духовно, по ним это видно – загляните им в глаза. Такова и была жизни Джерарда Артура Уэя, жизнь Самоубийцы. А я, Фрэнк Энтони Томас Айеро младший, понял, что больше никогда не буду любоваться на картины, кроме одной. На этой работе показаны глаза. Не одна пара, что вы, а сразу две. Одна пара глаз холодна, смотрит так, будто не хочет жить, но в оттенках проскальзывает что-то теплое, что-то любовное. Возможно, это любовь ко второй паре глаз, где показана такая светлость, такое сияние… Свет… Такой внутренний свет. Этот взгляд может ослепить всех вокруг… Это были мои глаза… В то время, когда я видел всю красоту в глазах Джерарда, тот любовался моими. Он видел все то, что видел я в нем. Кроме, возможно, Самоубийцу. Смахнув пару слезинок, я прошептал : «Никому не позволяй забрать твой внутренний свет, чертов Самоубийца» и поспешил домой.