лекарство

      Стук в дверь. Усталый и нетерпеливый. Саймон точно знал, кто это, но не понимал, чем его квартира так особенна и почему Маркусу жизненно необходимо было колоться именно тут. Манфред заразительно улыбался, а его глаза цвета жизни и неба ласково блуждали по лицу блондина. Он всегда чуть медлил, прежде чем зайти сюда, хотя, по сути, это место стало ему вторым домом. После этого своеобразного приветствия Маркус быстрым шагом, словно не терпящий возражений, проходит вглубь квартиры, по дороге сбрасывая пальто. Пара секунд — и рукав свитера закатан почти до плеча. Незажившие шрамики с маленькими кровоподтёками под локтевым сгибом предостерегающе мигали. "Игнорирование проблемы не решает её" — твердит Саймону его подсознание, и он в отчаянии гонит эту мысль прочь. Ведь Маркусу нужна помощь. Ответы на "правильно-неправильно" были для блондина слишком уж размытыми, и именно поэтому он помогает затянуть жгут на предплечье левой руки Маркуса и обрабатывает место укола кусочком ваты. Хорошо, что сейчас не придётся самому вводить иглу. — Что на этот раз? — устало спрашивает Саймон. Маркус, полностью сфокусировавшийся на кончике иглы шприца, на поршень которого он чуть надавливает во избежание попадания воздуха в вену, гордо произносит: "Героин" и щёлкает пальцем по шприцу как бы в подтверждение своих слов. Он вводит иглу сам, зажмуривая глаза; от блаженства или от того, что нежную и израненную кожу вновь потревожили, Саймон так и не понял. Они сидят, прижавшись спинами к белой стене саймоновой спальни. Блондин крепко сжимает руку Маркуса, потому что успел уже очень хорошо выучить, что сейчас будет.       Все происходит не так, как описывается в книгах, показывается в фильмах, и рассказывается подростками, которые хотят выглядеть "круче" в глазах сверстников. Руки Маркуса все ещё тряслись от уходящей ломки, но глаза уже бешено бегали по небольшому помещению, словно отмечая все новые и новые детали. Саймон мало представлял, что творится у него в голове в этот момент, но подозревал, что полный хаос. Маркус вдыхал и выдыхал резче и быстрее, и, сжимая его руку, Саймон мог чувствовать дважды, а то и трижды участившийся пульс. — Черт, — полушёпотом произнёс он, тем самым выразив все мысли блондина.       Манфред чертовски пугал его, когда находился в таком состоянии. Он громко разговаривал, очень громко, преимущественно неся странную несуразицу. Смеялся, пел, бегал по дому и крушил все, что попадётся ему под руку, просто потому что находил звук бьющихся предметов приятным и успокаивающим. Он клеился к Саймону самым наглым образом, а тот, сам не зная, почему, неизменно поддавался. Будучи под кайфом, Маркус неоднократно пытался убить себя. То небо в окне казалось ему слишком красивым, то саймоново снотворное — вкуснейшим лакомством, а иногда он хотел заснуть в потоке искр от свалившегося в ванную включённого фена. Возможно поэтому Маркус приходит к Саймону каждый раз: потому что на самом-то деле умирать ему не так уж и хочется. Однажды, когда его только-только отпустило, Маркус нашел себя с окровавленным лезвием в руке. Со слезами на глазах он просил Саймона: — Ради тебя я готов даже завязать, только не уходи. Прошу тебя, малыш, не уходи. Это "малыш", произнесенное с придыханием, надеждой и отчаянием — и Саймон понимает, что не сможет выжить, у него просто нет шансов, если к нему не будут так обращаться. Не то. Если Маркус не будет так к нему обращаться.       Саймон не понимал, почему он говорит "не уходи", ведь Маркус сам приходил к нему на квартиру. Блондин подозревал, что это один из выкрутасов подсознания Манфреда — что Саймон весь такой из себя герой, не оставляет его даже когда он не может нормально функционировать, беспомощный, с вскруженной головой и диким взглядом, от которого в пору было бы спрятаться. А может он остаётся с ним, чтобы эвакуировать, если что. Чтобы потом его самого не обвинили в убийстве и в том, что он накачал друга-любовника-арендатора — или кем там они друг другу являются, — наркотой, для того, чтоб наконец избавиться от того, кто так бесцеремонно оккупирует его жилплощадь. В любом случае он был рядом. Даже если его приходилось умолять, ползая у его ног и хватаясь за него, как за спасательный круг. Саймон все равно в конце концов оставался с ним. Наверное потому, что Маркус был в его сердце. Вернее, в половине от него. Но что, если другая его часть выжжена страхом?

***

      Саймон никогда не видел, как ломает Маркуса. И сейчас, спустя неделю после последнего визита, он понимает, вокруг чего столько шума.       Синякам под его глазами нельзя было найти никакого поэтического сравнения, они были похожи на гематомы от удара тяжёлой рукой. Его глаза были потухшими, но отчаянно бегавшими по лицу Саймона. Кожа, имеющая ранее красивый кофейный оттенок, сейчас была скорее жёлто-серой. Чего уж говорить об острых выпирающих скулах, тонких трясущихся руках, одежде, висевшей мешком на изрядно похудевшем теле. — Ты... — начал Саймон, протягивая руку ко впавшей щеке. Он не знал, что человек за неделю может так сильно похудеть. Маркус жмурился от прикосновений, словно они причиняли ему реальную, физическую боль, и от этого Саймон изо всех пытался подавить уже свой болезненный вздох. — Я могу пройти? — хрипло спросил Манфред, смотря куда угодно, только не в глаза блондина. Тот грустно, но как можно более ободряюще улыбнулся. — Как всегда, — тихо произнёс он и открыл дверь шире, пропуская собеседника.       Маркус, по негласной традиции, шагает прямиком в спальню Саймона, при этом доставая из кармана джинс свежий шприц. Поймав на себе отчаянный и умоляющий взгляд хозяина квартиры, Манфред проговорил словно заученную фразу. Будто он повторял её миллион раз до этого. — Я завяжу, если тебя это так расстраивает. Правда, завяжу. Маркус ещё ни разу не пробовал. Но Саймон каждый раз решает остаться и дать ещё одну попытку. Он закатывает левый рукав толстовки до локтя. На сгибе красуется желто-фиолетовый синяк. Ругнувшись себе под нос, Маркус протягивает Саймону шприц, обнажая другую руку и умоляюще смотря на блондина. — Малыш, поможешь? Саймон просто не может сказать "нет".

***

      Поцелуи были жаркими и влажными. Саймон не помнил, как оказывался без одежды, нетерпеливо и жаждуще отвечая на прикосновения Маркуса, словно под героином был он, а не Манфред. — Я хочу тебя, — горячо шептал он на ухо блондину. А тот так же вторил: — Нет. Это было правдой. Маркус не хотел его. Маркус хотел разгрузиться.

***

      Стук в дверь. Усталый и нетерпеливый. Так стучится лишь один человек на всём свете. Сердце заходится бешеным ритмом, дыхание перехватывает. Появление Маркуса на его пороге безотказно действует на эндорфинные рецепторы Саймона, безостановочно вырабатывают гормон счастья. Наверное, так же на Манфреда влияет героин.       Саймон хотел бы быть влюбленным в кого-то другого. Он хотел бы, чтобы к нему домой приходили с букетом цветов, или бутылкой вина и свечами, или еще какой-нибудь романтической дребеденью, о которой блондин насмотрелся в фильмах. Он хотел бы, чтобы сердце его возлюбленного так же заходилось восторгом при виде Саймона. Он всегда мечтал о взаимных чувствах. Саймон правда хотел бы быть зависимым от кого-то другого. Может, он был слишком занят им, чтобы влюбиться в кого-то еще       Но иногда Саймон хотел оставить его там, на лестничной клетке, за пределами своего дома, за пределами своей души, за пределами своего сердца. Иногда Саймон неосознанно начинал желать ему смерти. Он хотел, чтобы эта временная петля наконец прервалась. Но Маркус снова плачет слезами из соли, снова умоляет его остаться и снова шепчет ему это "малыш", так доверчиво и проникновенно. — Я правда завяжу, малыш, сделаю для тебя, что угодно, только не уходи. Маркус был зависим от героина. Саймон был зависим от него. — Только не уходи. И Саймон остаётся с ним. Снова.