Ты хуже, чем никотин.

Киришима не верил своим ушам. Буквально несколько часов назад он слышал, как над ним стонет в унисон Бакугоу. Несколько часов назад он не верил во всё происходящее. И сейчас ему вновь кажется, что совсем рядом осторожно бродит какой-то подвох. Он думал, что ночь с Бакугоу принесёт ему счастье. Однако в итоге так случилось, что Киришима чувствует внутри сплошной холод и всем своим замёрзшим сердцем надеется, что когда-нибудь он сможет забыть всё, что сегодня произошло между ними. За эту ночь Киришима успел несколько раз полюбить Бакугоу сильнее прежнего и признаться самому себе, как же сильно он его ненавидит. А всё дело в том, что Бакугоу, как оказалось, не похуй. Бакугоу не похуй на то, что происходит с Тодороки Шото. А ещё Бакугоу не похуй на то, каким образом Киришима пытается с этим смириться, показывая всему миру, как долго он может не пиздострадать по этому поводу. Киришиму снова начинает затягивать в круговорот мыслей о нескончаемой череде собственных проёбов. Киришима продолжает не верить своим ушам. — Кацуки, ты серьёзно? Киришима задаёт этот вопрос, заранее зная, что сейчас Бакугоу настроен серьёзнее, чем когда-либо. Эйджиро знал, что Кацуки вообще по жизни серьёзный парень, просто иногда так случается, что у него сносит крышу. И всё из-за одного человека. Тодороки Шото. Из-за тебя страдают все, кто как-нибудь связан с Бакугоу Кацуки. Страдаешь ли ты больше или же твоей жизни это никаким образом не касается? — Я вообще редко шучу. Почти никогда. Она сама тогда мне призналась, её никто за язык не тянул. Помнишь, выпускной? Мы тогда танцевали в паре. Грёбаный вальс. Она всё испортила, и с тех пор я ищу способ, как ей отомстить за это. Киришима думает, что лучше бы он вообще ничего не слышал. Никогда. — За что? За её юношескую влюблённость? Она себя сама ненавидит за то, что всё вышло именно так. Она многого не знала и не понимала. Глупая была. — Тупорылой и осталась. Киришима, если ты пытаешься меня переубедить, у тебя нихрена не выйдет. Бакугоу сидит абсолютно голый на краю постели и сверлит взглядом пол, не замечая, как Киришима изо всех оставшихся сил пытается не завыть. Всё в порядке. Бакугоу никогда не замечал и не станет замечать то, что касается его, Киришимы Эйджиро. Внимание алых глаз уже давно нашло свой объект наблюдения. И этот объект — не он. Тодороки Шото. Замечал ли ты, как начинали полыхать пламенем неугасающей злобы и азарта эти алые глаза? Помнишь ли ты, когда именно это происходило? Киришима вот точно помнил. Первый раз он увидел эти глаза на первом курсе в академии. Спортивный фестиваль. Финальный бой первогодок. После этого события последовали олимпиады и экзамены на выявление лучшего ученика, бесконечные спарринги, в которых чаще всего оппонентом Бакугоу был один человек. Тодороки Шото. Ценил ли ты хотя бы раз это внимание к себе или же твоё флегматичное отношение в адрес Бакугоу было всегда искренним? Эйджиро, тихо выдохнув скопившийся в грудной клетке воздух, перестаёт скалить зубы и открывает глаза, пересилив внутренний эмоциональный натиск. Он неуверенно говорит: — Кацуки, скажи честно, тебе совсем без него скучно жить? Перед ним рельефная напряжённая спина, которую он несколько часов назад царапал, целовал и снова царапал, а, помимо неё, ещё и выбор, который он обязан сделать, в очередной раз наплевав на собственные чувства. Роль некого любовного волонтёра уже как клеймо. Бакугоу поворачивает голову и смотрит в сторону Киришимы тем самым взглядом. Он говорит: — Если чёртов Тодороки перестаёт атаковать, то это должен сделать я, понимаешь? Иначе пропаду. Киришима видит, как в алых глазах напротив появляется прежнее спокойствие. Выбор сделан. Осталось только занять удобное место. Бакугоу внимательно следит за появлением широкой улыбки Киришимы. На миг становится как-то совсем паршиво, а потом всё снова встаёт на свои места. — Кацуки, я, чёрт возьми, не хочу, чтобы ты пропадал. Киришима опять остаётся в роли наблюдателя. Как и всегда он сделает всё, чтобы подбодрить Бакугоу на дальнейшие действия, которые принесут исключительно только победу. Главное, чтобы Бакугоу чувствовал вкус настоящего первенства и просил после этого помочь ему снова. Бакугоу подхватывает рядом лежащую подушку и кидает её в красноволосую голову, едва заметно улыбнувшись. — Всё-таки не зря я споил тебе бутылку этого ахренительного коньяка. Киришима быстро реагирует и ловит подушку, замечая в чужой улыбке тень разочарования. — Пожалуй, вали за второй, иначе я могу передумать.

***

Бакугоу в ожидании вертит мобильный телефон в правой руке, пока тот не начинает вибрировать, оповещая о новом сообщении. «От Киришимы. Я узнал точную информацию. Он будет на этой конференции. Один. Яойорозу покинула страну на какое-то время по работе». Бакугоу, нервно улыбаясь, быстро отвечает: «Спасибо, жаль, что ты не увидишь его рожу в этот момент». Бакугоу убирает в карман телефон, а из другого достаёт пачку сигарет. Зажимает между губами одну из них и начинает нетерпеливо искать по верхним карманам пиджака зажигалку. — Блять. Перед глазами мелькает слабый огонь, но его неожиданного появления вполне хватает, чтобы Бакугоу опешил. — Да я вообще-то и сам мог справиться. Бакугоу хмурит брови, затягивается и вновь вспоминает о задуманном. Внутри всё разъедает из-за ядовитого ощущения собственного превосходства, которое возникло по необъяснимым причинам. Или, может быть, это просто сигаретный дым. — Ты вечно теряешь их. Зажигалки. Я помню. Вместо приветствия холодный взгляд гетерохромный глаз, который скрывает истинные намерения. Бакугоу не знает, что на уме у этого двуликого ублюдка, но зато Бакугоу знает, что сейчас на уме у него самого. Бакугоу пускает серое облако дыма в сторону Тодороки, из-за чего тот брезгливо отворачивает голову, на что Кацуки лишь довольно ухмыляется. На чужой руке до сих пор нет обручального кольца, и Бакугоу в который раз убеждается, какой же Тодороки Шото редкостный мерзавец. Он не намерен уступать. Этого никогда не будет. Бакугоу делает последнюю затяжку, кидает остатки мимолётного удовольствия на асфальт и с заметной силой давит их ботинком, будто боясь, что это как-то может помешать насладиться самым главным десертным блюдом. — Слушай, Шо-то, — Кацуки подошёл совсем близко, ожидая ответной реакции. — Мне нужна твоя помощь. Тодороки проявляет интерес. Моментально. Бакугоу, питаясь вниманием Тодороки, прижимает его тело к двери чёрного выхода здания, где должна в скором времени начаться ранее упомянутая конференция, и как можно тщательнее принимается рассматривать чужое едва взволнованное лицо. Тодороки отвечает не менее пристальным взглядом, но Бакугоу чувствует чужое замешательство. Становится сложно удержать в себе все мигом нахлынувшие эмоции, которые порождают одновременно несколько желаний: поцеловать двумордого ублюдка, задушить прямо здесь или же трахнуть, а потом всё-таки задушить. Бакугоу выбирает первое. Самое простое, на его взгляд. Он целует медленно, утягивая ворот чужой рубашки и Тодороки за собой. Оставляет нежеланный запах сигарет на влажных губах, тёплом языке, а после отстраняется в тот же момент, когда чужая рука уже придерживает его сзади, слегка сжав ягодицу. Рука отпускает помятый белоснежный ворот, но не опускается вниз. Тодороки молча поджидает затаившуюся бурю в тёмно-алых безднах, а после чувствует, как что-то упирается ему в подбородок, приподнимая голову чуть вверх. — Ты же у нас специалист в сфере брачной херни, верно? Тодороки сглатывает, понимая, что сейчас в его подбородок упирается чужой и по ощущениям средний палец. — Что тебе надо, Бакугоу? Тодороки даже не думает отпускать чужие ягодицы. Опустив взгляд немного ниже, он старается разглядеть, есть ли при Бакугоу какое-нибудь оружие, но тут же встречается с кое-чем похуже. Какой-то по-настоящему неадекватный, практически зверский взгляд и ничем не уступающая ему ухмылка. Лучше бы перед ним было пистолетное дуло, чем это. — Я же сказал, мне нужна твоя помощь, — Бакугоу убирает палец от лица Тодороки, немного отстраняясь от него, но не спешит освобождаться от захвата чужих рук. Ухмылка тоже исчезает, а на лице появляется нехарактерное и внушающее некий страх дружелюбие. — Посоветуешь, где можно сыграть самую ахренительную свадьбу, а, Тодороки?