Живые

Смерть вообще нельзя с чем-нибудь перепутать. Смерть – это когда тебя будто опускают в кипяток, потом в прорубь, потом снова в кипяток, а после всего швыряют в тягучую красно-желтую смолу и перебирают по суставам и косточкам. Дикен знает о смерти многое, почти все, хоть умирать на деле ему не приходилось. Еще бы: Дикен и Босс всегда ходят по одну сторону с Костлявой, таков уж удел приключенцев. Сами выбрали, сами подписались. Скольких убили в присутствии Дикена? Скольких убил сам кобольд, защищаясь или защищая Босса? Бард не считал и не будет считать. Потому что те, которых убивают, они… того. Пустые. Одинаковые, безликие. Умирают тоже одинаково. И бесследно. После, если вернуться и хорошенько поискать, даже тел не найдешь. Ни тел, ни крови, ни скарба. Халфлинг говорит, что все растаскивают, вылакивают крысы. Не такие, как на поверхности, а огромные и умные, с проплешинами и желтыми гнутыми зубами. Одну, полуживую, Подвисельник как-то подкинул кобольду в вещмешок, и бард долго, долго-долго не мог ее оттуда вытащить. Однако Дикен был отомщен. Умирая, крыса рванула вверх и едва не вцепилась в горло Томми. Клац зубами – и все. Ух, как он ругался! Дикен знает, что крысы однажды придут за ним – или за Боссом, или за Томми – и оттого плохо спит по ночам. Крысы не приходят. Невидимые, они с писком возятся в темных углах и норах Подгорья, обгладывают чьи-то сухие кости, таскают за собой длинные, высохшие от пыли и голода хвосты… Глубоко и далеко. Хорошо. Бард верит и тем самым успокаивает себя: крысы не появляются, потому что Дикен - и Томми, и Босс - живые, все трое. Живые. Дикен просыпается на чем-то влажном и жестком. Хоть старый Мастер и говорил, что в голове у кобольда пусто, черепушка раскалывается и что-то там, внутри, готово лезть вон прямо из глаз и ушей. Все тело ломит, горит, а пахнет вокруг ужасно. Двигаться кобольду не хочется, и он просто лежит, лениво перебирая лапами. А потом откуда-то сзади подходит Босс, трясет Дикена за плечи и крылья, ставит на ноги - а глаза у нее красные, под стать волосам, усталые и чуточку безумные. Босс, как обычно, просит идти дальше. Нет, даже требует. Дикен делает шаг вперед, потом еще шаг – покорно и быстро, стараясь не шататься, чтобы не пугать девушку лишний раз – и тут же натыкается на чью-то страшную рожу. Ее, несомненно, совсем недавно отделили от тела. Жаль? Не-а. Ни разу. Осматриваясь, бард однако чувствует, что его подташнивает от... всего. И вспоминает. Тупиковый отрезок одного из бесчисленных коридоров Подгорья, куда их с Боссом загнали воюющие твари, обожжен, завален телами и залит кровью. Света много; потрескивая, горят халастеровские факелы, и из-за этого кобольду видно почти все. Вот лежит фея: крылья вырваны, а лицо, некогда очень и очень красивое, исказила предсмертная судорога – губы искусаны, рот приоткрыт. Она… сильно кричала перед тем, как вырубить Томми, да. Вот, чуть дальше, огр – обожжен от и до, и от него отвратительно пахнет жареным. Дикен принюхивается, вспоминая, что не ел со вчерашнего дня; плохеет от этой мысли еще больше, и кобольд торопливо отворачивается, смотрит в другую сторону. Вонь и смрад там стоят колом; фамильяр Босса, большая черная кошка, лакает из подкрашенной лужи и умывается, а в глазах застыл вежливый интерес. Морда, грудь и когти зверюги жирно блестят. Гордо оглядывая коридор, она топорщит усы и тянется покатой головой к рукам хозяйки, ожидая ласки. Босс – перемазанная грязью и пылью – медлит, но чешет ее между ушей, отзывая. Босс неловкая. Рассеянная. Она будто боится прикасаться к пыльным и горячим стенам, дышит часто, тяжело, и мало что видит на пути. В результате запинается о чей-то труп и едва не падает на Томми, но успевает удержаться на ногах. Халфлинг удивленно оглядывается; сидя на полу, он полудремлет-полубодрствует и все трет и трет огрубевшими пальцами шею. Дикену больно на него смотреть. Больно – потому что непонятно. Ведь Дикен почти помнит, помнит в цветах и красках, что Томми задохнулся от волшебной пыльцы… Но полурослик жив, и Дикен жив, и Босс живая. Только прут свой волшебный сжимает так, что пальцы хрустят, и все смотрит куда-то вверх, грозит, шепчет такие проклятия, каких Дикен не слышал даже от старого Мастера в его лучшие дни. А вверху - там только коридоры. Бесконечно серые и одинаковые, они кажутся Дикену нереальными… Как и вообще все. Дикен не пустослов из книжек. Дикен не любит и не умеет правильно думать, но он уверен - и эта уверенность крепнет день ото дня – что так быть не может. Не могут у кобольда вдруг отрасти крылья, не могут быть такие безумные глаза у Босса, не может мертвый халфлинг вдруг ожить и ничего не помнить… только если память его сотрут фатально внимательные Боги. Или сожрут крысы. Богам бард не верит. Крыс боится. Но Босс другая. Смелая. И перед крысами не струсит. Кому, в таком случае, она угрожает? Кого винит? Дикен – тот еще чудик, но ответа у него нет. Уходя, Дикен дыханием разгоняет подступившую темноту и бросает последний взгляд на пол. Из угла скалится отрубленная голова; зелено-серая и вполне довольная, с вывалившимся распухшим языком, она будто подмигивает Дикену уцелевшим глазом, и кобольд понимает – голова не боится, что ее сожрут крысы, даже ждет… И крысы ждут. Одна из них, тощая, серая, тенью проскальзывает мимо барда и принимается точить острое ухо, которое распадается струпьями прямо на глазах. Дикену страшно; кое-как подавив крик, он догоняет халфлинга, шагающего неровно, автоматически, словно кукла. Босс идет впереди – не оглядываясь - и, кажется, время от времени смахивая со щек грязно-соленые слезы. Крысы с веселым писком набрасываются на трупы, лишь стоит всем троим завернуть за угол. - Босс? – тем же вечером, на привале, зовет девушку Дикен. Ему неловко отрывать ее от работы – мечи сами себя не чистят – но кое-какие вопросы требуют скорейшего разрешения. Босс поднимает брови, когда кобольд садится у нее в ногах. Может, не шибко удобно и крылья под руку лезут, но барду так спокойнее: Босс не огромная, как старый Мастер, клыков у нее нет, но защитить Дикена она сможет. Даже… от крыс. Скрип-скрип-скрип. - Чего тебе? Полурослик, стоя на коленях, раздувает из подгнивших досок и бревен костер и одновременно расчесывает до крови шею, проклиная крохотных насекомых. - Дикен живой? - А? Безуминка в глазах Босса появляется вновь - однако тут же исчезает, и девушка, отложив в сторону меч, отвечает настороженно, устало: - Конечно живой. Почему ты спрашиваешь? Темные, далекие коридоры Подгорья давят своей одинаковостью; писк и хруст в дальних углах стоят невыносимые. И разгорающийся костерок почти не пахнет. Однако есть хочется – чуть-чуть, и это… внушает кобольду некоторую уверенность. - Дикен боится мертвых. - Не стоит. Они не кусаются… хм, по большей-то части. Живых надо бояться, Дикен. Живых. Правильно, живых - мысленно соглашается Дикен. Хотя, как по кобольду, и живые, и мертвые в Подгорье ведут себя одинаково - сражаться приходилось и с теми, и с другими. Вот только вторые плохо пахли. И, в основном, молчали, да. Скрип-скрип-скрип. Вот только… Нет. Об этом лучше не спрашивать. Не думать, не спрашивать и вообще выбросить из головы. Можно даже подзатыльник себе дать. Для верности. Заметив нерешительность кобольда, Босс улыбается – почти шутливо: - И меня тоже испугаешься, вдруг что? Таки ой. Задели тему. Вопрос, который вертится на языке с самого утра, звучит вслух, и Дикен даже пригибается от собственной смелости: - А Босс живая? Глаза девушки вдруг темнеют; отчаяние пополам с растерянным испугом вспыхивают в них мгновенно. Босс подгибает колени и едва не бьет кобольда по спине и шее – размахивается со злостью, с силой. Благо Дикен, прочувствовав, как мышцы под лапой напрягаются, успевает отшатнуться, а магичка – остановиться, так и застыть с вытянутой рукой. После Босс выдыхает, медленно разгибается и, будто ничего не произошло, снова принимается за меч. Скрип - скрип - скрип. - Не неси ерунды. ...Босс смотрит куда-то вправо, за силуэт Томми, за стену и страшные коридоры Подгорья, туда, где шуршат и скребутся невидимые крысы. Темнота колышется, плывет, и Дикен – на самом краю привычной реальности, сквозь веки, сквозь самого себя – видит фигуру в дверном проеме. Она… выглядит недовольной, но до кобольда ясно доносится скрип пера и надоедливый, отчетливый стук. Будто когтями по камню. Разглядеть лучше бард не успевает: Босс притягивает его к себе и с усилием разворачивает острую дворняжью морду в другую сторону. Дикен вырывается, даже прихватывает зубами мягкую руку, подпрыгивает, смаргивает – но тени уже и след простыл. Босс, вытирая кровь о куртку, подносит палец к губам, а глаза у нее неживые и грустные.