У меня тоже был отец.

Сейчас, захлебываясь собственной кровью, я вспоминаю городских детей в снежную бурю. Их лица украшали улыбки без одного или двух зубов, им были чужды мировые проблемы, они жили для себя. Для своей семьи. Было ли у тебя похожее детство, или схожие воспоминания, мне трудно сказать. Знаю, ты мог похвастаться крепкой выдержкой, благородными чертами. Но было ли у тебя то, что в праве мог иметь каждый ребенок этой прогнившей планеты? Счастье, беззаботность, родительскую любовь. Я не стану жалеть о том, что меня не было рядом, когда твоя мать сгорела при пожаре, не стану жалеть, что тебя воспитывал старик в богом забытом месте, пока туда не пришли британцы. Жалеть о несбывшимся не имеет смысла, не советую тебе заниматься подобным. Но и я не настолько золотое дитя, сколько бы себя ты не заставлял себя в это поверить. У меня тоже были взлеты и падения, и у меня было счастливое и обеспеченное детство, до определенного момента, конечно. У меня тоже был отец. Сейчас твои руки держат мою голову, она же лежит на твоих коленях. На твоем лице всегда можно было что-то прочитать, как открытую книгу. Но сложно понять, какие эмоции сейчас тебя охватили. Мне лишь остается гадать по этому поводу. — Думаю, ты пришел за моей скорой смертью, а не скорбью над своими поступками? — слова давались сложнее нежели обычно. Язык будто был наполнен литрами воды, а во рту так и чувствовался вкус свинца. Я умираю, это очевидно. Ты молчишь, не пытаешься рассказать о своих душевных терзаниях. Оно и правильно, я не смогу тебя погладить по головке, шепча в поддержку ласковые слова, лишь нравоучения, которые тебе не сдались. Порой мне самому было стыдно и больно от мыслей, что я такой паршивый родитель, что не оправдал надежд отца и пошел в другом направлении к цели вселенского мира. Кстати, об отце... Хоть внешне вы совершенно разные, не скажешь что родственники, но по натуре один человек. Когда мы были на одном судне, ты отдавал точные приказы своей команде, зная, что действуешь правильно. В те моменты, я чувствовал, будто отец направлял тебя, ненароком оглядываясь в мою сторону, видя, как я не желал твоего присутствия за штурвалом корабля. Если бы отец был действительно там, я бы видел, как он с грустью смотрел на меня. В те же самые моменты я вспоминал, как держал его на своих руках, захлебываясь слезами и пачкаясь в его крови, которая вскоре начинала сохнуть. Прямо как ты сейчас, разве что, ты молча ждешь моей кончины. Никогда не забуду, как услышал выстрелы в его покоях, как в панике открыл дверь и увидел лишь остывающий труп. Как слезы покатились с щек, как мои руки замарались в багряной крови. Я все просил его ответить мне хоть чем-нибудь, говорил, как он обещал, что свозит меня на Карибы. Но с его уст не слетело ни единое слово. Его веки поникли, кожа остыла. Я почувствовал, как во мне что-то засохло, померло и, казалось, больше не могло возродиться. Я думал, вот он, мой конец. Две никому не нужных сирот, я и моя сестра. Погруженный в мысли, я не заметил, как мужчина вышел из тени, протягивая мне руку помощи. Мои красные от слез глаза устремили на него свой взор. — Твой отец мертв, мальчик. — он это протянул с ноткой удовольствия, тогда я этого не заметил в порыве эмоций. — Идем со мной, и ты больше не будешь знать таких чувств, как боль и страдание. Я согласился. Тогда мы ушли из особняка Кенуэй, будто и не было убийства его хозяина. Сестру я тогда больше не видел, до определенного момента. Чувствую, как твоя ладонь теперь покрывает мои грубые руки, как ты склонился над моим лицом, пытаясь выследить в моих глазах хоть грамму эмоций. Ты сожалеешь о моей кончине? Странно. — Надо было убить тебя раньше. — веки сомкнулись, дыхание прекратилось на века.

***

Фигура в белом капюшоне осторожно встает, надеясь не нарушить сон покойного. Руки в кожаных перчатках тихо снимают наруч с рук, которые больше не отзовутся движением. Взгляд темно-шоколадных глаз устремился на умиротворенное лицо, что больше никогда никого не побеспокоит впредь. — Прощай, raké: ni.*