Две пристреленные птички

      Когда Мишима вступил в армию, все, что ему показали, это где тренироваться и где спать. Он редко говорил с другими солдатами, не видя в этом какой-то веской необходимости. Часто наблюдал, как те смеются, напившись ли, иль просто с дуру. Сам же Мишима не улыбался.       Бывали случаи, его подзовут по какому-нибудь малому делу все те же сослуживцы, вместе сходят по делам, переговариваясь на скромном языке, не присущем обычному жаргону местных, и снова вернутся, раздевшись, по ложам, спать до раннего утра. А затем опять, проснувшись, намеренно толкнуть в бок самого спящего, и одеваться.       Дни проходили один за другим, тянясь при этом, может, не так уж и долго, но ощущение каждой секунды проскальзывало по его коже, оставляя за собой тяжелый осадок, словно что-то давно предначертанное.

***

— Слышал, второй лейтенант Ханазава, сын лейтенанта-генерала? — произнес вдруг Нома, крутя в руке обеденную вилку.       Мишима чуть вздрогнул, услышав, несмотря на гул около двадцати солдат в столовой, наглый разговор за своей спиной, и, похоже, не только своей. Нома и Тамаи, сидят и разговаривают вполголоса. Эти двое хорошо не ладили, зато любили вместе выдумать да разнести кого-либо унижающий слух. — Да, все время за Огатой возится. Разве он не видит, что Хякуноске его на дух не переносит? — продолжил не очень заинтересованно, скорее, устало и с каплей задумчивости Тамаи. — Хотя, честно говоря, кем надо быть, чтобы Огата не считал тебя лживым подонком? — Я не к этому, но ты прав, — усмехнулся Нома, садясь в более расслабленную позу, закидывая ногу на ногу и разводя руками. — Так вот, я видел, как они вместе в бордель зашли недавно, можешь представить? — Наш второй лейтенант? Знаменосец и, что, получается, уже не девственник?..       Громкий хлопок по деревянному столу посреди их разговора оставил весь зал в тишине. — Еще слово про лейтенанта Ханазаву - я от вас мокрого места не оставлю, — произнес достаточно громко и четко Мишима.       Вокруг начали переговариваться привлекшиеся другие солдаты. Смотря убийственным взглядом на двух из них спереди, Мишима обернулся и на этот раз обращался уже ко всем. — Вы, все, дармоеды! — крикнул он, не сдержавшись, к тому же привлекая к себе еще больше внимания. — Уважайте честь вышестоящих, черт подери!       После недолгого молчания снова послышался наглый и низкий голос позади. — Новобранец, что ли? Ты что о себе возомнил? — словно скребя зубами, яростно протянул Нома, поднимаясь с места. — Драки хочешь, умник, так бы и сказал.       Тамаи, глубоко вздохнув и взяв обе их тарелки, перешел на ряд далее. — Ну, ударь меня! — засверкал ярким оскалом Нома, привлекая Мишиму начать потасовку. — Можешь ли, правда, трудно сказать, больно выражение лица у тебя затуманенное. Глаз, небось, положил на Ханазаву, так завелся, чуть я низкосортно о нем заговорил.       Не успела толпа людей, уже собравшаяся в круг, рассмеяться, как Мишима замахнулся на до жути говорливого солдата со шрамом на лице. Он благополучно ударил Ному в живот, чем легко открылся для наступления с другой стороны. Нома, не стесняясь показывать ярую ненависть в своем взгляде, поднял правую руку. Мишима чудом увернулся, и, кажется, если бы не смог, лежал бы сейчас на том же месте, только с проломленным черепом.       Солдаты в момент поделились на три группы: кто-то стоял, наблюдая и выкрикивая приободряющие фразы для разгара представления, другие — пытались прорваться и посмотреть, что случилось, остальные же — это Тамаи и Окада, доедавшие мирно свои порции не такой уж частой в рационе еды. — Сейчас же прекратить!       Хорошо знакомый голос всем заставил каждого в помещении остановить то, что бы он ни делал. В дверном проеме появился для всех новый силуэт, привлекая к себе внимание. — Сержант Цукишима, сэр! — хором поприветствовали и в момент встали в одну шеренгу все, кроме двух, с которых, собственно, все и началось. — Что за шум, черт возьми? — умеренным и звонким голосом, таким свойственным сержанту при разговоре с солдатами, сказал он.       Проходя поодаль строя, Цукишима заметил капли алой крови на древесном полу, капающие с лица одного из солдат. Заметив Ному, которого явно до этого держали семеро (иначе соперник был бы уже труп), и не желая разбираться с нарушителями покоя при лишних присутствующих, он снова повернулся к шеренге и отдал приказ. — Всем вольно, идите на тренировку, — после хорового «да, сэр» зал был пуст, — кроме вас двоих.       Бросив огорченный или, больше, презирающий взгляд на наконец сообразившего отдать честь Ному, Цукишима решил сначала обратиться к нему. — Рядовой Нома, в который раз за месяц? — произнеся уставше и будто про себя, прикрыл глаза сержант. — Тебе так понравилось на прошлой неделе в карцере сохнуть? — Никак нет, сэр, — на удивление для всего слышащего Мишимы произнес спокойно Нома. — Боюсь тебя огорчить, у тебя нарисовывается сосед, — кивнул с азартом Цукишима на упомянутого выше, — прошлых ты чуть ли не до смерти покалечил, а этот, смотрю, пока в сознании.       Уловив всего несколько слов — «сосед» и «пока в сознании», Мишима начал думать, что жить ему осталось недолго. На него напал неописуемый ужас: он не мог видеть, то ли оттого, что ему выбили глаза, то ли от того, что все залилось его кровью. Кажется, Нома все-таки успел зарядить ему в голову. — А пока отнеси его к медику, заодно спросишь, травмы какие, — продиктовал четко и ясно Цукишима, выходя из зала и добавляя, — затем поднимайся ко мне, доложишь, вот и со сроком определимся.       Повисла мертвая тишина после нескольких шагов сержанта по коридору. Мишима, стараясь не паниковать, прикрыл фуражкой голову, припадая все ниже и ниже к полу.       Легким движением рук Номы он в миг оказался на его спине.

***

— Не думай, что тебе повезло, раз еще дышишь, — проговорил хрипом Нома, небрежно бросая еле живого солдата на кровать. — Поверь, Мишима, в твоих интересах умереть именно сейчас.       Раздается хлопок двери, словно еще один удар по голове. Для кого-то, может, стало смертельно тихо, но для Мишимы, по всей видимости, нет. К голове продолжала волнами прибивать кровь, а сердце как назло только быстрее билось. И койка какая-то, что ли, мягкая совсем. «Какого черта?» — проносилось мельком в сознании, «где медик?» наступал на пятки первому вопросу второй.       Неожиданно послышался еще один громкий звук со стороны двери. Пара шагов, а за ним еле слышимый испуганный вздох. — Боже, что случилось? — последнее, что услышал Мишима, перед тем как отрубиться.

***

      Ощущение быть окутанным бинтами там и тут, безусловно, было намного лучше, чем оцепенение от болевого шока и потери крови, правда, глаза не намеревались открываться, как бы этого не хотелось. — Мишима, ты меня слышишь? — окутали его знакомые и мягкие, как сама койка, нотки в голосе.       Далее последовал шепот, будто не к нему обращающийся, но что-то просящий. Очередные шаги, звук со стороны двери, но почему так тихо? — Где я? — выдавил Мишима, наконец понимая, что он явно в каком-то неправильном (или правильном?) месте. — Все хорошо, хорошо! — прилили радость и тепло со стороны, обнимая его ладони чужими. — Живой! — Лейтенант Ханазава?.. — осенило вдруг Мишиму.       И снова тихое отворение дверей со стороны. Кто там ходит? — Второй лейтенант, ничего страшного не произошло, — сказал Юсаку кто-то вполголоса, — оставьте его, ему нужен покой.       Лейтенант еле слышно вздохнул и, словно нехотя, готов был подняться. Мишиму вдруг охватил страх остаться одному, отчего сильнее начала ощущаться слабость в теле. Тем не менее, он нашел силы, чтобы остановить Юсаку за рукав. — Прошу, лейтенант, останьтесь.       Неожиданно для самого себя, Мишима смог приподняться, а его всего мгновение назад будто намертво застывшие с закрытыми веками глаза смогли открыться. Перед собой он увидел точно ангела-хранителя, спасшего его от погибели.       Лейтенант стоял прямо, удивленно, но с осторожностью, смотря на рядового. Он так же осторожно взял ладонь Мишимы, которая остановила его за рукав, в свою и сел рядом, как прежде. — Похоже, что тебе повезло, раз еще дышишь, — с ослепительной улыбкой произнес ласково лейтенант. — Похоже, да, сэр, — с невероятной легкостью на душе согласился Мишима.

***

      Проходили быстротечные минуты, собирая по песчинкам часы, в то время как в комнату изредка приходили врачи, пытаясь убедить Ханазаву выйти, на что тот понимающе кивал и отматывал свой уход на пять, десять, затем пятнадцать минут. Мишиме же наконец-то разрешили поесть, несмотря на его далекое от восстановления состояние, по небольшой просьбе (приказу) вышестоящего лейтенанта. Так что врачи в комнате надолго не оставались.       Юсаку сидел напротив, у столика, устремив взгляд в страницы чьих-то стихотворений, иногда зачитывая понравившиеся стихи Мишиме. Он говорил: «Больному вдвойне в пользу, чем здоровому, слушать красивые слова».       Вскоре, пожелав, по всей видимости, освежить горло, Ханазава закрыл книгу и приподнялся за маленьким чайником, стоящим на открытой полке в стенном шкафу. — Второй лейтенант, сэр, — начиная охриплым голосом, Мишима, прокашлялся и продолжил, — и вправду, врачи просят вас уйти, тогда почему вы здесь? — Мне тебя тоже хотелось бы об этом спросить, рядовой Мишима, — точно пропел Юсаку негромким голосом, стоя около небольшого стола и заваривая зеленый чай, — ты ведь, должно быть, знаешь, кто и, точнее, где тебя нашли? — Никак нет, сэр, — неуверенно произнес тот, виновато усаживаясь на койке. — Я, и, что более важно, — сделал короткую паузу Ханазава, доливая чай, — в своем кабинете. А вот когда ты очнулся, тебя уже перенесли сюда.       Кинув на Мишиму неоднозначный взгляд, Юсаку сделал пару шагов и протянул ему чашку чая. Мишиме же нечего было сказать, он сам только что узнал, что произошло. Зато все стало приобретать смысл. Да и лейтенант Ханазава как-то не просил ответов. Приняв чай, Мишиму не заняло много времени попробовать его.       Лейтенант присел на давно приписанное ему место — рядом с койкой, приставив чуть горячую чашку к покрасневшим от пара губам. Мишима не сразу понял, что уставился на них слишком долго, отчего резко дернулся и отвел глаза в сторону. — Что-то болит, Мишима? — наклонил к нему голову Ханазава. — Нет, сэр, — прикрыв покрасневшие щеки ладонью, ответил он.       Неуверенно кивнув в знак одобрения, Юсаку молча продолжил попивать чай.       Как назло взгляд невозможно было отвести от лица лейтенанта. Все: прикрытые глаза, широкие ресницы, даже самые мельчайшие черты — привлекали к себе внимание. Нельзя было не отметить прекрасную, добрую и умиротворенную улыбку, а эти губы… — Лейтенант, я… хочу вас кое о чем попросить, — позвал вдруг Мишима, набравшись смелости и, не дожидаясь реакции, продолжил. — Можно вас поцеловать? — Поцеловать? — повторил за ним шокированно Юсаку.       Только услышав это слово из уст лейтенанта, Мишима осознал, что ляпнул. — Простите, — начал было метаться он на одном месте. — Ты… правда этого хочешь? — остановил его от каких-либо действий спокойный вопрос Ханазавы.       Встретившись с ним взглядом, Мишима впал в ступор. Лейтенант не злится? Не требует объясниться, не созывает весь дивизион в одну эту маленькую комнату, чтобы каждый солдат сладко посмеялся над столь паршивой просьбой?       В мерцающих глазах Юсаку Мишима нашел лишь честный и, скорее всего, самый правильный вопрос — хочет ли он правда этого? — Нет, я не смею, сэр, простите, — ближе к концу перешел на шепот Мишима, сам начиная сомневаться в своих словах. — Я не могу, вы знаменосец, и, тем более…       Снова посмотрев в глаза лейтенанту, Мишима замер от его яркой улыбки. Той улыбки, которая слепо вела его уже много лет, пленила и отдалялась, озадачивала и туманила ум. Той улыбки, за которую он готов был отдать свою честь, жизнь. Той улыбки, которая дала понять, что он хочет, чтобы она была только его.       Он медленно приблизился к Юсаку, в то время как лейтенант, прикрыв глаза и смущенно сглотнув, так же начал тянуться вперед. Остановившись буквально в миллиметрах, Мишима не смел продолжать, не спросив. — Можно? — прошептал он, обжигая щеку лейтенанта, на что получил еле заметный, жутко застенчивый кивок.       Послав все к черту, Мишима притянул за затылок Юсаку, соприкасая их губы. На удивление обоих, Ханазава начал отвечать очень скоро, будто сам этого давно жаждал. Они притягивали друг друга один за плечи, другой за шею, даже не думая отдаляться.       Мгновение превращалось в минуты, а минуты начинали казаться вечностью, или, по крайней мере, так хотелось им думать.       Разорвав поцелуй, Мишима ощутил, как начала подниматься его температура. — О, боже, только не это, — занервничал покрасневший Юсаку, заметив, как у Мишимы закружилась голова. — Я не должен был… о, боже…       Уложив того на койку и строго приказав не двигаться, Юсаку выбежал из комнаты за врачами, красный, как помидор.

***

      После этого случая рядовой удачно восстановился (а Нома удачно, в одиночестве отсидел свой срок).       Мишима с лейтенантом если и виделись при других, то лишь здоровались, как подобает их рангам. Правда он легко замечал, как менялись в размерах зрачки Ханазавы, завидев тот его. Как интенсивно загорались его щеки и слышалась смущенная нотка в голосе. Как по-особенному он улыбался, только для него.       Встретившись они спонтанно ли, или специально - одни, в длинном коридоре, с окнами на внутренний двор, а в то время снаружи никого не было, тогда брал верх не разум и не здравый смысл. Бывали случаи, они уходили в какую-нибудь комнатку, находящуюся заметно недалеко, но в большинстве случаев дело кончалось там же, где и брало свое начало.

***

      Приказ о нападении на Порт-Артур был таким же неожиданным, как и известие о невернувшемся с боя втором лейтенанте. — Знаменосец? Погиб? — впал в тишину весь дивизион.       Эта новость удивила почти каждого, кто хотя бы раз слышал о Юсаку. Как мог знаменосец погибнуть? — Все-таки, видимо, в тот раз, в борделе… — начал кто-то в толпе.       Мишима не смог прервать грязный треп на этот раз. Его тело покинуло желание что-либо делать в целом.       Шокируемый, он зашагал прочь. Мишима не хотел верить, что Юсаку действительно нарушил слова отца в тот раз, он не мог этого сделать. Он не такой человек. — Э-эй, Мишима-а, — позвали его протяжно сзади, положив на плечо ладонь, — ты чего поник, дружище? Неужто по братцу моему грустишь? — Огата, — обругавши того про себя, Мишима старался не терять голову, — кому, как не тебе, должно быть понятно, что я чувствую. — А ты, прости, какой-то особенный нашелся для Юсаку? — засмеялся Хякуноске, словно подловил того на чем-то постыдном.       Нервно сглотнув, Мишима попытался идти дальше, но Огата преградил ему путь, стреляя в него довольной ухмылкой. — В тот раз, в борделе, — начал Огата, — как ты думаешь, что было? — Ничего, — выдал убедительно Мишима. — Юсаку не мог этого сделать, ты меня не переубедишь. — В таком случае, раз ты так уверен, — рассуждал Хякуноске, приближаясь, — ты знаешь еще одну причину, по которой Ханазава мог это сделать?       Мишима вдруг захотел провалиться на месте. «На что он намекает? На то, что из-за меня погиб лейтенант?» — заметалось у него в голове.       Жуткое осознание возможной причины тут же заставило голову кружиться, а рассудок теряться, зазывая за собой все разумные и трезвые мысли. Хякуноске, уставившись на потерянную физиономию Мишимы, поднял правую руку и приставил указательный и средний пальцы к его лбу. — Бам! — отдернув символически кисть руки, сымитировал звук выстрела Огата.