День всех святых

В столь отличных от Российской Империи государствах в ночь с 31 октября на 1 ноября отмечают особый праздник, восходящий к традициям древних кельтов, День всех святых. По верованиям самих же кельтов, в эту ночь мертвые могут вернуться на землю, а живые отпугивают злых духов, переодеваясь в пугающие костюмы. Знай Николай Васильевич Гоголь о таком празднике, вполне возможно, он бы не попал в те неприятности, которые задолго до его рождения поджидали его. Вернувшись в Петербург, Николай посвящает себя написанию книг, которые стали пользоваться успехом у публики. Но никто из читателей и не подозревает, сколь много в них правды. В конце октября Коля отправляется домой из гостей затемно. Погода стоит не по-осеннему слишком холодная — завывающий в трубах ветер, пронизывающий до костей, даже легкое покрывало из мерно падающего с неба снега. Изрядно продрогнув в довольно тонкой крылатке, Гоголь забирается в глубь кареты и прячет озябшие руки в карманы. Вечер прошел хорошо, он доволен. «Вечера на хуторе близ Диканьки» оказываются поистине находкой. Занятый своими мыслями, он не замечает, что вызвавшийся довезти его до дома кучер начинает останавливать упряжного коня. — Уйдите с дороги! Вы не слышите? — судя по звуку, кучер спускается с козел. А спустя мгновение Николай слышит отчаянный крик боли, и вздрагивает всем телом. Он не может пошевелиться от пронизывающего до глубины души первородного ужаса, когда слышит, как кто-то или что-то тащит с характерным звуком по дороге. Тащит тело. Через несколько секунд протяжный скрежет по двери кареты заставляет Колю отпрянуть, и вовремя. Гоголь видит узкую длинную кисть с длинными когтями, тянущуюся через окно прямо к нему. Коля едва ли отдает себе отчет в своих действиях. Он один на безлюдной улице, ночью. Ему никто не поможет. — Тёмный… — скрежущий слух голос явно не живого человека словно скальпелем взрезается в голове острой болью. Николай уже ничего не видит от ослепляющего кровавого тумана перед глазами, но чувствует прикосновение холодной, мертвой руки к своему горлу… Характерный звук вонзающегося клинка в плоть, протяжный, полный злобы вопль разрывает тишину, и Гоголь понимает, что его уже никто не держит. Вопль стихает, и вокруг становится тихо. Проморгавшись, Коля разлепляет глаза и судорожно оглядывается. — Вы?! — А кого вы ждали, Николай Васильевич? — вопросом на вопрос отвечает Яков Петрович Гуро собственной персоной, — не рады видеть меня? Коля с трудом вылезает из кареты, только теперь замечает разорванную у горла крылатку и рубашку, а так же следы крови на собственных руках. — Что… Что это было? — хрипло спрашивает он, все еще содрогаясь всем телом. — А вы сами посмотрите, — Гуро указывает знакомой тростью на лежащее возле кареты тело. Гоголь приглядывается и с отвращением отскакивает назад. Перед ним уже сильно разложившийся покойник, из костлявой груди которого вытекает отвратительного вида зеленая слизь. — А ведь он по вашу душу, Николай Васильевич. Такой шанс упускать нельзя, — спокойно замечает Гуро. — Какой шанс? О чем вы говорите? — Коля вдруг чувствует предательскую слабость и вцепляется в открытую дверцу кареты как в спасательный круг. — Да канун всех святых. По легендам, в эту ночь любая нечисть может выбраться из Навьего мира, мира Мертвых, на землю, и встретиться с живыми людьми. А уже если на Темного наткнется, так может все силы и жизнь из него вытянуть и воскреснуть, — будничным тоном рассказывает Яков и снова улыбается, словно для него нет зрелища приятней, нежели иссиня-бледного с зеленцой Николая Васильевича созерцать. — Значит… Если бы не вы, эта тварь меня бы… — Да, скорее всего. Эти слова действительно добивают Колю, и он, слабо застонав, прикусывает костяшки пальцев. — Будет вам, Николай Васильевич. Не расстраивайтесь так. Это всего лишь одна ночь. Вряд ли о вас знает каждый заложной покойник. Как-нибудь справитесь, — успокаивающе произносит Яков, — ну, рад был вас видеть. До свидания, Николай Васильевич! Гоголь смотрит в его удаляющуюся спину, и слова сами вырываются против воли: — Не уходите, Яков Петрович! Не бросайте меня… — Что-что, молодой человек? — Гуро останавливается, поворачивается к нему, — неужто вы моей помощи просите? А как же ваши слова, что ничего общего с таким человеком, как я, иметь не желаете? Коля едва стоит на ногах, и теперь уже окончательно сползает по стенке кареты и закрывает лицо руками. Ему страшно. Ему очень страшно. А еще обидно так, как никогда в жизни. За то, что Гуро его обманывал, за то, что использовал как наживку, за угрозы. Но сделать уже ничего с собой не может. Неожиданно теплые руки обхватывают колины холодные запястья. — Вставайте, Николай Васильевич, нечего на холодных камнях сидеть. Так вы не сможете от нечисти отбиться. Вставайте, — и Гуро легко, словно Николай ничего не весит, поднимает его на ноги, — возьмите себя в руки. Коля поднимается, но стоит не крепко, слегка пошатываясь, а потом вдруг утыкается лицом аккурат в мех следовательского пальто, зарывается в него, как в подушку, устало вздыхает. Яков замирает, несколько секунд думает, что делать в такой ситуации — несмотря на долгую жизнь и огромнейший опыт, в него никогда не утыкались, тем более, такие вот лохматые и напуганные недоразумения. Наконец Гуро мягко обнимает одной рукой приникшего к нему Колю, слегка поглаживает по спине, чувствует, как дрожит под ладонью костлявое плечо. «Все-таки еще ребенок», — вполне резонно мелькает в голове. Действительно, Тёмный, сильный, писатель, а все туда же. Несмышленое дитё. — Ну-ну, успокаивайтесь, Николай Васильевич. Пойдемте, я вас домой отвезу. Или ко мне давайте? Вы из гостей, что ли? А ели там? Нет? Ну, не удивили. Значит, давайте ко мне. Гоголь послушно кивает головой, но отлепляться от Якова не спешит, дышит глубоко и ровно, ощущая себя в безопасности. Сильно напугала его эта тварь. Крепко взяв Колю за руку, Яков ведет его короткими переулками к ожидающему экипажу, и они едут по ночному городу. В пути Коля вдруг чувствует смущение за свое поведение, отсаживается практически в угол, избегает взгляда Якова и молчит. Гуро вся эта ситуация забавляет немало, но вслух комментировать он пока не решается — Гоголь и так напуган. В особняке столичного следователя тепло и уютно. Обстановка не то чтобы роскошная, но мебель дорогая, качественная, сразу видно, у Якова есть вкус. Коля в своей старенькой крылатке чувствует себя лишним, словно галчонок среди роскошных павлинов. — Проходите, не стесняйтесь, Николай Васильевич, — приглашает Яков, передавая неизменное свое алое пальто встречающему их услужливому слуге. Коля, стараясь не глазеть по сторонам, идет вслед за хозяином дома. Гуро показывает, где в доме уборная и где гость может привести себя в порядок, а потом приказывает подавать ужин. Колю еще немного трясет, и он зажимается, утыкается носом в тарелку, вяло водит вилкой по мясу. Яков делает знак, и слуга наливает вина. — Пейте, Николай Васильевич. Очень вы бледный. Не стесняйтесь и ничего не бойтесь, здесь вам ничего не грозит. Гоголь сказать ничего на это не может, вздыхает как-то обреченно. «Так дело не пойдет» — думается Гуро, и он предлагает тост: — Давайте, Николай Васильевич, за встречу. Напоить Колю в таком состоянии — задача трудная, но выполнимая. Яков понимает, что надо Темного успокоить, накормить и желательно уложить спать, а то вид у него больно нездоровый. С горем пополам Николай все же допивает свой бокал, но практически на пустой желудок хватает и одного — сразу начинают слипаться глаза. — Пойдемте, Николай Васильевич, — с легким смешком Яков берет его под локоть и ведет на второй этаж, где показывает большую гостевую спальню, — располагайтесь, отдыхайте. Вечер у вас выдался непростой. — Яков Петрович… Спасибо за все, что делаете, но… Могу я с вами поговорить? — тихо спрашивает Коля, усевшись на самый краешек огромной кровати, накрытой покрывалом. — Конечно, — Яков занимает кресло напротив, пристально смотрит на своего бывшего писаря, — что вас тревожит? — Как вы меня нашли? — в лоб спрашивает Гоголь, видимо, сказывается вино. — Врать не буду, Николай Васильевич. С тех пор, как вы в Петербург вернулись, я за вами приглядываю. И, как видите, не зря. Вот сегодня еле успел. Вы ведь лакомый кусочек для всякой нежити, знаете вы это? — меняет тон на деловой Гуро. Николай качает головой, при этом едва не заваливается набок. Спать ему надо, спать, но он упрямо смотрит прямо на Якова, держится из последних сил, чтобы на кровать не упасть и не заснуть глубоким сном. — Ну, вот теперь знаете. — Вы тогда мне сказали… В Диканьке… Предупредили, что если я когда-нибудь вам дорогу перейду… — в светлых глазах такая пугающая пустота, что Якову неуютно становится. — Николай Васильевич, я вам тогда много сказал и от своих слов не отказываюсь. Но если бы я хотел вашей смерти, то не пришел вас спасать, знаете ли, когда вас чуть не повесили. Коля вздрагивает, закусывает нижнюю губу, опускает голову. Ему до сих пор снится этот кошмар — когда он стоит на шатком пне, и разъяренная толпа вокруг кричит «Смерть!» Яков с пониманием смотрит на гостя, потом встает, подходит и садится рядом. — Ложитесь-ка спать, Николай Васильевич. Завтра поговорим. Ложитесь. Коля слабо сопротивляется, что-то бормочет про то, что ему неудобно, странно да и вообще не следовало приезжать сюда, но Гуро настойчиво практически укладывает его в постель. Едва коснувшись головой подушки, Гоголь моментально засыпает, поджав под себя ноги и вообще словно стараясь занять как можно меньше места. Яков смотрит на него несколько минут, затем уходит.

***

Время около полуночи. Во сне Николай видит этот же дом, а к нему приближаются со всех сторон трудно различимые тени. Они окружают особняк и начинают карабкаться прямо по стене к окну его комнаты. Колю начинает метать из стороны в сторону, он приглушенно стонет, содрогается всем телом. Тени уже здесь, они в комнате, в реальности, но Николай видит их тёмной своей стороной, а проснуться, защититься не может, словно что-то ему мешает. Сущности окружают кровать, тянуться длиннопалыми руками к Тёмному, словно хотят разорвать его на части. Едва они касаются Коли, он начинает кричать. Тем временем Яков на другой половине дома еще не собирается ложиться спать. У него есть еще пара писем, ответ на которые требуется написать незамедлительно. И до него внезапно доносится протяжный крик. На то, чтобы выхватить из верхнего ящика стола револьвер и выбежать в коридор, у Якова уходит несколько секунд. Еще спустя мгновение он врывается в спальню и успевает заметить что-то темное, скользящее по подоконнику и исчезающее за окном. — Николай Васильевич, проснитесь! Слышите меня? Проснитесь! Коля! — Яков хватает сильными пальцами плечо Гоголя и встряхивает. В этот же миг Коля распахивает глаза и жадно хватает ртом воздух. Он тяжело дышит, сердце в груди колотится, как при сильном беге. Яков придерживает его за спину и подносит к губам стакан воды. Коля хватает ледяными пальцами, глотает, заходится в мучительном кашле. Его трясет. — Что вы видели? — тихо спрашивает спустя несколько минут Яков. — Я их не разглядел, — шепчет одними губами несчастный Николай, — но они меня звали… — Все хорошо, — успокаивающе произносит Гуро, — они или оно ничего не успели вам сделать. — Я устал… — неожиданно признается Гоголь, и слезы выступают у него на глазах. С раздражением он вытирает их ладонью, — я устал постоянно бояться, что они придут. Я не могу спать, Яков Петрович… С тех самых пор… Передо мной Елизавета Андреевна… без головы… Еще я вижу Вия… Вас там не было, вы не знаете, что это такое… Яков спокойно выслушивает его. — Вы видите только мрак, — замечает он мягко, — только темных созданий. Но есть и другие, Николай Васильевич. Если есть тьма, значит, есть и свет, вам это в голову не приходило? — Я ведь Темный, вы сами это написали… Значит, никто из светлых ко мне не придет… Я один, — произносит как приговор Николай ровным, но абсолютно безнадежным голосом. — Не один. Вы не один, — Яков практически не отдает себе в этом отчет, но ему страшно хочется прижать к себе это сотрясающееся костлявое тело. И в чем только душа держится?.. Коля съеживается, и Гуро все-таки решается притянуть его к себе. — Они ведь никогда меня в покое не оставят, — шепчет Гоголь еле слышно. — Поэтому вам нужно завести союзников на другой стороне, — тихо отвечает Яков. Несколько минут они молча сидят так: Яков обнимает за плечи Николая, а он сидит, спрятав лицо у следователя на груди. — Не буду вас отвлекать, — наконец произносит Коля, однако не спешит выбираться из кольца сильных рук. — Попробуете еще поспать? — уточняет Яков, — если что, зовите, я услышу, Николай Васильевич. — Коля, — тихо просит это лохматое недоразумение, слегка смущаясь от подобной просьбы. Яков улыбается. — Хорошо, Коля. Спите. Он уходит, тихо притворив за собой дверь. После его ухода Гоголь вновь заворачивается в одеяло, но засыпать не спешит. Ему до сих пор приятно думать, что Гуро все-таки думал о нем за все это время. Ведь сам Коля довольно сильно переживал из-за того, что произошло в этой чертовой Диканьке. Пугающая тишина вновь обволакивает засыпающего Темного. Кто-то притаился в ней, кто-то поджидает удобного случая забрать столь могущественную душу?.. Шаги Коля слышит сразу. Сначала ему наивно думается, что это Гуро или кто-то из слуг, но затем различает необычную поступь, словно метроном. Шаги доходят до края лестницы, затем так же степенно приближаются к двери. Гоголь ощущает нерациональное желание закрыться одеялом с головой. Дверь тихо отворяется, но у Коли нет сил открыть глаза и посмотреть в лицо опасности. Он чувствует, что шаги уже раздаются совсем рядом, а потом что-то тяжелое опускается рядом с ним на кровать. Громко стучит в висках кровь, руки заледенели, и Николай боится сделать вздох. — Не все, кто приходит этой ночью, ваши враги, Николай Васильевич, — раздается голос, и Гоголь вздрагивает. Он прекрасно знает, кому этот голос принадлежит. Николай садится в кровати и зажигает свечу на прикроватной тумбочке. Неяркий свет освещает сидящую на постели фигуру. Не модный крой одежды, старая треуголка, густые с проседью волосы. — Александр Христофорович, — еле слышно произносит Коля. Бинх смотрит на него и улыбается. Эту улыбку в живую Коля никогда не видел. Печальная, но спокойная, лучики морщинок возле глаз. — Как поживаете, Николай Васильевич? — Александр Христофорович, мне так жаль… — Гоголь протягивает руку, боясь, что сейчас она просто провалиться в пустоту. Но Бинха на ощупь не отличить от живого — теплый, даже дышащий. — Не стоит жалеть, — качает полицмейстер головой, — я рад, что умер в бою, а не в собственной постели от старости. Я хотя бы пытался сделать что-то хорошее… — Вы делали… — шепчет с горечью Николай, смаргивая непрошеные слезы. Александр Христофорович пожимает холодные колины пальцы. — Чудо-человек вы, Николай Васильевич. Способности ваши развивать надо, а вы под одеяло от них прячетесь. — Лучше бы их не было. Лучше бы ничего этого не было, — Коля накрывает руку ночного гостя своей ладонью, рвано вздыхает. Затем неожиданная мысль пронзает все его существо: — Александр Христофорович! Ведь сегодня ночь, когда мертвые могут выйти на землю? Бинх согласно кивает, и Гоголь сжимает его руку. — Ведь можно все исправить! Я могу! — О чем вы, Николай Васильевич? — Я ведь… Темный. А значит, возможно, что моих сил хватит, чтобы вас вернуть! Я могу это сделать! Я… Поток радости Бинх прерывает, подняв руку. — Нет, Николай Васильевич. Чтобы вернуть меня с того света, вам нужно самому с жизнью расстаться, а этого я допустить не могу. Не для того умер. Гоголь замолкает, и Александр Христофорович замечает тоску в его чистых, словно родник, глазах. — Но ведь… — Никаких «но», Николай, — твердо и строго отвечает Бинх, — это вам жить нужно. Нужно писать. Нужно учиться управлять своими силами. Вы много добра сможете сделать, Николай Васильевич. Поняли вы это? Хватит бояться. От этого никакого толку. — Что же я должен смотреть, как мои близкие люди умирают у меня на глазах, и ничего не делать? — шепчет ошарашенный Гоголь. — Нет, — полицмейстер качает головой и вновь улыбается, — Николай… Послушайте моего совета… Живите. Наслаждайтесь каждым прожитым днем. Ведь они стоят того, поверьте. — Не уходите, Александр Христофорович! — молит Коля и удерживает гостя за руку. — Мне пора, — мягко отстраняется Бинх, — скоро солнце взойдет, и больше вас никто не потревожит, Николай Васильевич. Не бойтесь ночных теней. Он поднимается, подходит к двери, но вдруг останавливается, быстрым шагом пересекает комнату, обхватывает ладонями колину голову и по-отечески целует в макушку. — Ты совсем справишься, Коля. Верь в себя… Тёмный. Замерший под этим прикосновением Коля не сразу замечает, что в комнате кроме него больше никого нет.

***

Яков не спит всю ночь, прислушиваясь к любому шороху. К счастью, больше Гоголь не кричит и не зовет на помощь. Гуро несколько раз заглядывает к нему проверить, как дела. Темный спит на редкость крепко, завернувшись в одеяло, точно гусеница в коконе. Но ближе к утру Яков неожиданно слышит шаги. Он поворачивается, будучи абсолютно уверенный, что увидит перед собой Гоголя, но застывает на месте. Перед ним стоит Бинх. — Я ненадолго, — произносит он ровным голосом, — у меня к вам просьба, Яков Петрович. — Слушаю вас, — вежливо кивает Гуро, моментально оправившись от шока. — Присмотрите за ним, ладно? Яков смотрит в ясные, чуть печальные глаза. — Обещаю, — произносит он твердо. Бинх благодарно кивает и уже поворачивается к двери, но Гуро останавливает его: — Александр Христофорович! Мне очень жаль… Простите за те слова… Призрак чуть кивает головой. — Давно простил, Яков Петрович. — Мы с вами отлично бы сработались, — вдруг искренне произносит следователь, — жаль, у нас было слишком мало времени, чтобы узнать друг друга. — Зато у вас много времени, что узнать Николая Васильевича, — Бинх делает шаг вперед, останавливается практически рядом с Гуро, — ему нужна твоя помощь, Яш. Как никому на свете. — Я его не оставлю на произвол судьбы, — кивает головой Яков, — не тревожься, Саша. Лицо Александра Христофоровича озаряется улыбкой, и в этот миг с улицы в окно проникает первый утренний луч. Наступает новый день, первое ноября. Яков встряхивает головой и снова поднимает глаза на гостя, но видит, в комнате остался только он.